Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Семнадцать левых сапог. Роман

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

эти мушки, эти проклятые сверкающие мушки не кружились перед глазами…

Так и пролежал он до вечера, побеждая сон, тепло и безразличие ко всему на свете, сбивая головой снег с валежины.

Метрах в двухстах от того места, где лежал Алексей, уже начиналась широкая длинная деревенская улица. Первым, ближе других вынесенный к лесу, стоял большой новый деревянный дом с бревнами, еще светлыми на застругах,

икрасными кирпичными углами, огороженный невысоким штакетником. Утром, когда Алексей увидел этот дом, он подумал, что это сельский совет или правление колхоза, но потом среди дня увидел в его дворе женщину в белом халате. Сверкающие мушки роились перед глазами, мешали разглядеть женщину в белом халате. «В маскхалате! А чего она в маскхалате? Война же кончилась!» — подумал Алексей.

Кночи снегопад ослаб, поредел и скоро совсем прекратился. Кругом, по всему лесу, по всей длинной деревенской улице, часа через три после того, как стемнело, легла такая тихая тишина, и месяц засиял в чистом высоком небе такой яркий, обоймленный голубым пламенем,

ивсе вокруг наполнилось таким голубым летучим сиянием, что сознание Алексея вдруг настолько прояснилось, что он приподнялся вместе со всей своей шубой из листьев и снега и сел, ломая эту шубу, покрытую искристым пушистым снегом. «Дом. Вот этот дом ближний… где свет в окнах… Что я там видел?»

Так и не вспомнив ничего, Алексей подтянулся руками за валежину, совсем вылез из своей берлоги. Хотел встать, но левая нога его не слушалась. Он упал, поднялся на колени, еще раз попробовал

191

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

встать и снова упал лицом в снег. Левая нога его больше не слушалась. Стоя на четвереньках, он поглядел вдоль деревенской улицы: далеко в конце ее светились огни в двух домах да ярко горели большие окна самого ближнего дома; высокие окна этого дома горели, казалось, так близко и за ними чувствовалось такое тепло и такое тихое счастье… Алексей пополз вперед, к этому дому, широкая борозда оставалась за ним на голубом снегу. Когда он дополз до штакетного забора, окружающего дом, в ноздри ему ударил крепкий запах лекарств. «Что же я видел в этом дворе? Что? Женщина… женщина в белом халате… Пахнет лекарствами… Больница! Больница…»

Задыхаясь, он полз в раскрытую настежь калитку. По затоптанным намерзлым деревянным ступеням крыльца он залез к двери. Здесь пахло лекарствами уже так сильно, что этот запах словно прошел сквозь все тело Алексея, наполняя его непонятной, дикой радостью… «Почему, почему она в маскхалате?» — подумал Алексей, теряя сознание.

XXXII

Эту больницу построили совсем недавно, в начале лета. Раньше в здешней деревне был лишь фельдшерский пункт. Больницей деревня и более мелкие окрестные поселения были обязаны ее единственному и главному врачу Афанасию Ивановичу Каргину.

Афанасий Иванович родился и вырос в этой сибирской деревне. Когда грянула революция, ему было семнадцать лет. В восемнадцатом году он уже вместе с отцом ушел в партизаны воевать за Советскую власть. Отца вскоре убили в бою, а он, Афанасий, благодаря своей лихости, смет-

192

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

ливости, бесстрашию и святой преданности делу революции быстро выдвинулся в командиры,

вГражданскую войну­ водил довольно большой отряд и прославился на всю область.

В1924 году оставил Афанасий дома мать и пятнадцатилетнюю сестренку Полю и поехал

вМоскву учиться на врача. На третьем курсе института получил он из дому письмо от сестры, что она «вышла замуж за хорошего человека, тети Маши Ершихи сына — Ваську. Ты его, может, и не помнишь, он тогда маленький был».

Через год сестра прислала еще один листок каракулей, сообщавший о том, что мать их умерла от простуды перед самой Пасхой.

К концу учебы Афанасий Иванович женился на своей сокурснице, изящной черноглазой девушке с пушистыми каштаново-рыжими волосами.

Женился он по большой любви, и эта его любовь с годами супружеской жизни не утихала, пламя ее становилось все чище и ровнее.

По окончании института они жили и работали

встаринном областном русском городе.

Война разлучила их. Он ушел на фронт добровольно. Город оккупировали немцы.

***

— Манки, товарищ подполковник, Афанась Иванович, манночки! — Госпитальная повариха тетя Феня, высоко подняв над головою белый узелок, ловко пробилась среди больных, санитарок, медсестер и врачей, заполнивших узкий длинный кабинет ведущего хирурга госпиталя, к желтым кожаным чемоданам, которые стояли раскрытые на столе в дальнем углу комнаты. — Манки, манночки! — звонко и радостно приговаривала

193

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

повариха. — Манночки! Как они ее там поедят

вохотку, кашку манную! Может, маленькие уже и на вкус ее забыли под этими гадами ползучими!

— Не возьму! — смущенно отстранил узелок высокий, неловко ссутулившийся над чемоданами подполковник. — Нельзя, не возьму!

— И не стыдно вам, Афанась Иванович! — поняла его мысли повариха. — Не думай, что от больных отрываю, это моя, пайковая.

— Да и класть-то некуда! — попробовал было еще сопротивляться подполковник, загораживая чемоданы своими длинными руками.

— Э-э! Покласть мы найдем куда! — прошмыгнула у него под рукой тетя Феня. — Да кто же это понапихал так! — всплеснула она пухлыми розоватыми ладонями. — Все без разбору, ай-я-яй! Вещи отдельно надо, продукты отдельно, а тут ай- я-яй! — И тетя Феня стала сноровисто укладывать чемоданы заново.

Весь этот вечер накануне его отъезда врачи, медсестры, санитарки, больные — все несли ему свои подарки, у кого что нашлось для его четырех дочек. Уходя на фронт, оставил Афанасий Иванович дома жену и четырех дочерей — Катю, Таню, Наташу и Любу. Старшей, Кате, было одиннадцать лет, а младшая, Любаша, родилась в апреле сорок первого. Почти три года не получал он о своей семье никаких известий. Месяц тому назад наши войска освободили город от немцев. И вот сейчас,

вначале марта 1943 года, Афанасий Иванович выхлопотал краткосрочный отпуск и завтра уезжал домой.

За полчаса перед отбоем Афанасий Иванович, поборов непривычное для него чувство смущения, выпроводил всех из своего кабинета. С обычным своим суровым лицом он обошел все палаты, ко-

194

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

ротко, от дверей, благодарил за подарки дочкам

ипрощался. Раненые желали ему доброй дороги

исчастливой встречи.

Лихорадка ожидания не давала ему уснуть всю ночь. Накинув на плечи байковое одеяло, он подолгу стоял у окошка, от которого веяло холодом, глядел на неоглядные, белеющие в сумраке поля, туда, где за этими заснеженными полями был его дом. Одну за другой, до тошноты, курил папиросы, они часто гасли, и спички то и дело освещали его тяжелый, чуть раздвоенный подбородок, крупный нос, темные глаза под широкими густыми бровями. Прикуривая, Афанасий Иванович радостно думал о том, что если папироски гаснут, значит, вспоминают его, ждут!

С половины седьмого утра он уже прохаживался возле своих чемоданов у подъезда госпиталя. Ровно в семь, как и было ему обещано, новенький «виллис» лихо вывернул из-за угла. Афанасий Иванович уже положил в машину оба чемодана и, открыв переднюю дверцу, пригнулся, чтобы сесть самому, как все, кто вышел на крыльцо его провожать, закричали разом, чтобы он подождал. По еще полутемной улице, широко разбрасывая костыли, прыгал одноногий Алешка-портной. (Ногу ампутировал ему Афанасий Иванович. Выписавшись из госпиталя, Алешка женился на овдовевшей молодой учительнице и так и остался в этом городке.)

— Товарищ подполковник! Вот! Вот вашим дочкам! — допрыгав, выпалил Алешка, вынимая из-за полы стеганки куклу. Всю ночь Алешка шил эту куклу. Волосы для нее дала от своей русой косы его жена.

195

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Спасибо, Алеша! — крепко притиснул его

ксебе Афанасий Иванович и поцеловал в гладкую, еще не знающую бритвы щеку. — Спасибо!

Сев в машину, улыбаясь всем, Афанасий Иванович поднял на прощание руку. Машина рванулась с места и быстро покатила по улице в белые, еще скрытые утренним туманом поля,

кжелезнодорожной станции.

Шесть суток добирался он до своего города — на поездах, на попутных машинах, пешком, в одном месте даже на танке, на холодной броне, километров тридцать проехал. Если бы не чемоданы, которые его сильно сковывали, он бы добрался быстрее.

В город он приехал утром на поезде. Когда Афанасий Иванович сошел на перрон неразрушенного вокзала, нервы его, казалось, звенели от напряжения. Вокзал был почти такой же, как

ипрежде, только на выходе бросились в глаза таблички: «Выход в город» было привычно написано на одной; «Ausgang in der Stadt» зловеще указывала вторая, правда, уже крепко помятая

иполуоторванная. Поравнявшись с этой второй табличкой, Афанасий Иванович не удержался, поставил чемоданы, оторвал к черту эту жестяную табличку, бросил ее под ноги.

Он жил на Вокзальной, это была лучшая улица города, самые красивые дома стояли здесь раньше. А теперь на месте многих из них торчали черные остовы. Черным остовом стоял и его дом, он увидал это сразу, в первую же секунду, как повернул с площади на свою Вокзальную улицу. Словно что-то толкнуло в спину Афанасия Ивановича,

ион побежал…

Дом, в котором он так счастливо жил до войны, где в светлой квартире по паркетным дощеч-

196

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

кам учились ходить его девочки, был разрушен

ичерен. Вбежав в развалины, в свой первый подъезд, он хотел вытереть пот, застилавший ему глаза,

ивдруг увидел, что руки его заняты чемоданами,

ион отбросил чемоданы так же механически, как привык отбрасывать перчатки после операции. Желтые трофейные чемоданы, сгребая с пола снег, отлетели к закопченной стене.

Над головою Афанасия Ивановича сквозило серое мартовское небо. И как будто бы с неба, скрученные, заметенные снегом, странно свисали на дно этого черного колодца лестничные марши. Задыхаясь, оставив чемоданы в развалинах, он побежал в поликлинику, в которой работала перед войной его жена. Здесь люди все были новые, ему незнакомые, и только гардеробщица, совсем уже старенькая, с глазами светлыми, почти белыми

иплоскими, верно, от многих слез, только она вспомнила Татьяну Дмитриевну.

— Татьяна Дмитриевна! Да-да, очень хорошая женщина была. Терапевт. Деток четверо было. Еще в первую осень, сынок… Еще в первую…

Он не поверил, выбежал вон и, задыхаясь, бросился назад, к развалинам. Но развалины были пусты. Тогда он пошел в соседний целый дом и стал расспрашивать всех, кого заставал, о том, как это случилось. Многие не помнили и не знали, потому что перешли в этот дом уже после освобождения, а редкие старожилы говорили одинаково:

— Бомба тяжелая упала прямым попаданием, ночью, часа в два, еще в первую осень. У нас все стекла вылетели, а там все погибли.

Вернувшись в свои развалины, Афанасий Иванович присел на один из своих чемоданов. Снял шапку и, положив ее на свое большое сильное ко-

197

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

лено, окаменев, не слыша и не видя ничего вокруг, не ощущая холода, просидел так часа полтора.

Вдруг откуда-то сверху этого черного колодца, который был прежде светлым домом Афанасия Ивановича, над его головой вдруг с шуршанием осыпался пласт снега. Снег легонько ударил Афанасия Ивановича по плечу, словно напоминая ему о чем-то. Афанасий Иванович поднял голову: заснеженные, скрученные, свисали с неба лестничные марши.

Медленно, словно во сне, поднялся он по изломанным ступеням к себе на третий этаж. Взошел на косо свисающую вниз площадку перед своей квартирой. Некоторое время он стоял здесь, не

всилах поднять глаза. А когда взглянул в пустое, огражденное голыми стенами пространство, то не поверил своим глазам. В дальнем углу, на чудом оставшемся пятачке над черной бездной, как ни

вчем не бывало стояла тумбочка и на ней настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром. Это был угол спальни, тумбочка стояла у кровати. Афанасия Ивановича обдало жаром: как часто Таня бранила его за то, что, лежа в постели, он долго читает, и как она порою, ловко перегнувшись через него, нажимала белую кнопку на этой лампе, гасила ее. Словно живое прикосновение своей Тани, жены своей, ощутил Афанасий Иванович. Нет, нет, он не мог оставить эту бесценную лампу здесь!

До лампы было метров восемь. По стене в нескольких местах сохранились торцы тавровых балок, да был узкий, едва ли с мужскую четверть, карниз, но и тот заметенный снегом и обкрошившийся местами. Пройти по такому карнизу

всапогах было невозможно — это Афанасий Иванович оценил сразу. Он снял шинель и, сев на

198

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

нее, с трудом стянул сапоги. Размотав новые, еще не стиранные фланелевые портянки, он и носки снял, чтобы не поскользнуться.

Его босые ступни четко отпечатывались в снегу на карнизе, он шел, распластав по стене руки, прижимаясь к ней спиною. Внизу, на дне десятиметрового колодца, валялись его чемоданы. Лампа была целехонька, и даже шнур сохранился и белая пластмассовая вилка на конце.

Чтобы не занимать рук, Афанасий Иванович расстегнул гимнастерку и кое-как поместил лампу за пазуху, сначала зеленый стеклянный абажур, а потом и металлический каркас лампы.

На обратном пути он с ужасом почувствовал, как опускается у него по животу стеклянный абажур. Замерев, Афанасий Иванович скосил глаза вниз… Ремень! Он неловко застегнул ремень на гимнастерке, штырек пряжки не попал в дырочку на ремне, и вот сейчас ремень тихонько расходился. Отнять от стены обе руки и затянуть ремень Афанасий Иванович не мог, он сразу бы потерял равновесие и сорвался. До спасительной площадки, на которой валялись его шинель и сапоги, оставалось метра три.

«Не упади! Не упади!» — заклинал Афанасий Иванович, напряженно и плавно продвигаясь вперед, решив, что если абажур выпадет, то и он сам бросится за ним вниз. И он бы бросился. Но, видно, суждено было Афанасию Ивановичу продолжать свою жизнь. В последний момент, когда абажур уже почти выскользнул из-под ремня, Афанасий Иванович подхватил его, и в то же мгновение ноги его оттолкнулись от карниза, и, пролетев последний метр над бездной, в следующую секунду он уже стоял на лестничной площадке.

199

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Как следует растерев портянками красные горящие ступни, Афанасий Иванович надел сапоги и шинель. Осторожно неся перед собой свою родную зеленую лампу, стал спускаться вниз.

— Колян, подожди, да! — раздался внизу тонкий мальчишеский голос. И Афанасий Иванович увидел, как в развалины, расстегивая на ходу штаны, вбежал мальчишка лет двенадцати, маленький, в длинном дамском пальто с серой кроличьей опушкой на рукавах и на воротнике, в помятой солдатской ушанке, завязанной под подбородком. Пока Афанасий Иванович спускался, он все стоял в углу, поеживаясь, и из-под ног у него поднимался светлый на морозе пар.

— Ну, скоро, да? — заглянул в развалины другой мальчишка.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — звонко выкрикнул этот второй мальчишка, увидав Афанасия Ивановича. Черные большущие глаза его блестели живо и уверенно, а лицо было такое же прозрачное, как и у его товарища.

Афанасий Иванович кивнул ему головой в ответ.

— Здравствуйте! — покраснев, тихо сказал тот, что стоял в углу, и сразу же бросился вон.

— Обождите! — глухо крикнул Афанасий Иванович.

Мальчишки остановились. — Вы куда идете?

— Домой идем! — бойко отвечал черноглазый. — Вот думали углишком отовариться, на склад ездили, а он сегодня уголь не выдает, сегодня дрова третьей категории. — И он хозяйственно кивнул на саночки, к которым был привязан пустой мешок.

200