Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Семнадцать левых сапог. Роман

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

благополучии. Ведь мы с ним оба в ответе за вас перед Алешей, перед нашим дорогим мальчиком, он ведь для нас остался навсегда мальчиком.

— Татьяна Сергеевна, ради бога, не лгите ни себе, ни мне! И не надо трогать Алешу. Как вы можете упоминать Алешу рядом с именем Николая Артемовича! Да знаете ли вы…

— Лиза, я не хочу ничего знать кроме того, о чем я вам сказала.

Она не хотела слушать правду. Она знала ее, может быть, лучше меня, но, видно, ничего не могла изменить. Ее больше устраивала ложь. Потом я часто встречала подобное в жизни.

Кончилась ночь. Утром после продажи кофе пришла мама с двумя своими подружками (я ведь недалеко от базара жила). Они принесли с собой американский яичный порошок и бекон, и все трое, изощряясь в своем умении ухаживать за больными, старались меня накормить. Убедившись, что я есть не стану, они с азартом взялись за яичницу с ветчиной, предварительно выпив по рюмочке.

В самый разгар их пиршества, когда вся комната тонула в махорочном дыму, раздался стук в дверь: раз, два, три… Так стучали только вы. Моя мать, ничего не подозревая, распахнула дверь и обомлела — она всегда терялась в вашем присутствии.

— Ах, боже мой, сват, входите, сватушка, входите! А мы Лизавету пришли проведать, — заторопилась мать, набрасывая платок на простоволосую голову. Подружки ее тоже приподнялись с мест, заторопились, наводя порядок на столе.

— Садитесь, сват, сейчас я вам яичко сжарю, — хватая уже опустошенную сковородку, говорила мать. — Да вы, сват, садитесь, садитесь. Вы аж

231

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

синий, что вас болезня никак не оставляет? Посмотри, как она над вами куражится! Вам еще полежать бы, или вы, доктора, лучше нас знаете, когда вставать, а когда лежать. Вам бы с перцем водочки выпить да пропотеть как следует. Очень даже помогает. Вон Лизавета наша тоже разболелась, ни ест, ни пьет.

— Нет, нет, Мария Ивановна, я на минуточку. Я только что завтракал.

Видя, что мать опять опустилась на стул, и ее товарки, стоявшие все это время, тоже мостятся усесться,слюбопытствомразглядывая«свата»тети Муси (так они называли мать) — «профессора».

Не желая при них ни здороваться со мной, ни подходить ко мне, ты встал и очень вежливо сказал матери:

— Мария Ивановна, милая, мне нужно с Лизой поговорить.

Они ушли. Ты распахнул окно, поднял гардины, открыл дверь. Когда воздух стал чистым, ты подошел к дивану.

— Лиза, вы так и не посмотрите на меня? —

иопустился перед диваном на колени, обнял мои ноги и стал их целовать. Я вскочила.

— Что вы делаете? Уходите отсюда! Я вас не хочу видеть!

— Лиза, сядьте. Выслушайте меня, Лиза. Видите, я стою перед вами на коленях и прошу, как милостыню: выслушайте меня. Я счастлив видеть вас такою несчастной, растрепанной, заплаканной. Если бы я вошел и увидел вас нарядной, веселой, я бы повернулся и ушел. Мне бы здесь нечего было делать. Выслушайте, а потом уже решите — прогнать меня или простить.

Яв то утро проснулся так рано, еще ночью,

истал дожидаться утра и вас. Я считал минуты. По-

232

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

томяуже,наверное,сталразличатьдесятые,сотые, тысячные доли секунд. Каждый миг, увеличенный, словно под микроскопом, до гигантских размеров, невыносимомедленнопроходилвмоейдуше.Было всего девять часов утра, а мне казалось, что я уже пережил вечность. Тогда я встал и закрыл дверь на цепочку, ключа я не нашел, а в английском замке предохранитель сломался. Цепочка не оградила меня от вас. Я слышал, когда вы открывали дверь, Лиза,иплакалотрадости.Неверите?Представьте, иногда плачут даже мужчины. Но когда я услышал ваш голос, такой спокойный, такой ликующий, без тени угрызения совести за пережитую мной муку… я не выдержал. Тогда и произошла эта безобразная сцена…Этоисповедь,Лиза.Теперьделайтесомной все, что хотите. Только больше не плачьте, не надо плакать, родная.

Боже мой, какой ты был бледный, какой больной! Я уложила тебя на диван, напоила чаем. Ты был послушен, как ребенок. Ты опять совсемсовсем разболелся. Ты лежал на диване, я сидела рядом с тобой, думая о том, как сообщить Татьяне Сергеевне, что ты у меня, и вообще, как все теперь будет. Сумеем ли мы отвезти тебя домой и как ты поднимешься на третий этаж?..

Прошел мимо окон почтальон. Я тихо встала и по всегдашней привычке пошла заглянуть

в почтовый ящик. В нем лежало письмо, письмо

сповесткой из военкомата. Просьба моя была удовлетворена: мне надлежало завтра явиться

свещами в военкомат. (Сборный пункт во дворе военкомата, зачислена в состав команды 73811.) Все сегодняшнее вдруг отошло куда-то далеко-да- леко, осталось главное, большое, радостное: я иду на фронт, я буду на равных правах с Алешей.

233

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Вы лежали тихо с закрытыми глазами, я сидела рядом с вами, а в мыслях была уже далеко-далеко. Я тогда не знала, что уйти от себя невозможно, что всюду, куда бы ни уехал, куда бы ни ушел человек, за ним потянутся воспоминания и бывает так, что они задавят его.

Теперь я уже не боялась ни встречи с Татьяной Сергеевной, ни того, что придется как-то лгать, объясняя наше с тобой примирение. Все теперь переменилось. Вы оставались на месте и стали на мгновение для меня каким-то маленьким, комнатным, игрушечным. Я, еще ничего не сделав, вдруг выросла в своих глазах, отошла от всего обыденного, стала для себя самой Неизвестностью. Я уже дышала другим воздухом и потому не могла понять ни слез мамы, ни радости Татьяны Сергеевны, ни твоих мольб, а потом тихого отчаяния. Я знаю, что, если бы тебя и не было в моей жизни, я бы все равно ушла на фронт: там было труднее, а делать то, что полегче, мне в те дни казалось унизительным, этого я допустить не могла. И когда Татьяна Сергеевна сказала мне:

— Это вы от Николая Артемовича бежите, да? — я очень обиделась, потому что это была неправда, и она сказала это в последнюю минуту, чтобы унизить меня перед вами. Я понимаю: ей легче было бы жить, если бы я была унижена в твоих глазах, но тогда тебя ослепляла боль, и ты ничего не слышал. Я ее давно уже простила, а тогда подумала: «Как же Алеша говорил, что Татьяна Сергеевна такая же, как и он, а в самую трудную минуту она не поняла ни меня, ни своего сына».

Вот уже эшелон мерно постукивает колесами. Какое-то наваждение нашло тогда на меня: чем дальше уносил меня поезд от вас, тем ближе вы становились и тем больше вырастали, заполняя

234

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

собой все. И снова, как в ту ночь, когда я сидела на крылечке с вашей фуражкой, вокруг меня везде были ваши глаза, глаза, глаза.

Но скоро это наваждение прошло. Оно прошло сразу же, как только началось настоящее дело. Вначале я попала в прифронтовой госпиталь. Там было все так же, как и дома, разве только налеты. Да, к ним привыкнуть нельзя, хотя говорят, что

ик ним привыкли, но я никогда не могла привыкнуть. А в остальном все было так же…

Получив первое письмо Алеши с номером его полевой почты, я попросила, чтобы меня перевели на передовую. Мою просьбу удовлетворили удивительно быстро, чуть ли не на другой день после подачи рапорта.

Ятряслась на полуторке, добираясь в полевой госпиталь, куда была назначена медсестрой. В день моего приезда на место был бой. Я много рассказывалавамосвоихвпечатлениях,обовсеммноюпережитомвтепервыемоиднинапередовой.Умолчала ялишьободном…Кактолькорядомсомноювстала смертельнаяопасностьижизнькаждуюминутумогла оборваться, я совершенно забыла, освободилась отвас.Наменяпересталдействоватьядвашейлюбви. Да, в минуты смертельной опасности, в самые трудные, святые, чистые минуты моей жизни там, на фронте, рядом со мною был Алеша, его любовь, его глаза, его улыбка. За мою верность Алеше в час истинногоиспытаниясудьбадароваламнесвидание сним,последнеесвиданиепередсмертью.Немогже Алеша, мой Алеша, уйти из жизни, не оставив мне утешения. Татьяна — Алешина и моя дочь — живой огонек, вечная память о той короткой, радостной

игорькой встрече.

235

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

***

На войне случается все. Чудо, происшедшее со мной, было прекрасно и справедливо. Я сидела возле хаты, у меня было свободное время. Около меня остановились чьи-то пыльные сапоги. Я подняла голову и встретилась с Алешиными глазами… Сперва я даже не поняла, не могла поверить, что рядом со мной в этой тишине за хатой, где цвели чернобривцы, стоит Алеша, мой Алеша, с его глазами, губами, руками, мой, о свидании с которым я мечтала как о несбыточном чуде. Я думала, что нашу встречу разделяют тысячи километров, годы войны, слезы, пожарища, смерти… А он стоял рядом, запыленный, черный от загара и ветра, уставший.

— Лиза! Лиза! — твердил Алеша. — Я уже два дня в этой деревне и только вчера случайно узнал номер твоей полевой почты.

Алеша мог бы так и уехать, не попадись ему на глаза наша почтовая машина и не спроси он у почтальона так, от нечего делать, какой номер он возит.

Мы снова переживали свою любовь. Я любила его сильнее, чем когда-нибудь, если вообще можно сильнее любить. Тебя не было между нами. В сердце моем безраздельно был Алеша, милый, нежный, искренний, чистый — и ни одно из этих хороших слов для него не было натяжкой, он до конца исчерпывал каждое это определение. Он был слишком хороший. Старухи говорят, что такие люди долго не живут на земле. Когда я спрашивала себя, должна ли я о тебе рассказать сейчас Алеше, то чувствовала, что нет, тысячу раз нет. Потом, когда мы с Алешей снимем маскировку в нашей комнате и сядем на диван… Только тогда.

236

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Почему так бывает, что, сколько бы ни пролежало в земле убитое насильниками тело, его обязательно кто-то как-то обнаружит и виновникубийца понесет заслуженное возмездие… Есть в этом какая-то зловещая закономерность…

Шел третий и последний день нашей встречи… Через два часа Алеша должен был уйти в часть, а оттуда уехать на аэродром. Он был десантником.

Алеша,каквсегда,старалсяпривестивпорядок моеимущество,то,чтоясаманемогласделать:подбил набойки на мои сапоги, укоротил шинель и во­ зилсясвещевыммешком,пришиваяоторвавшуюся лямку. Он прикрепил лямку, встряхнул мешок, и, не знаю откуда, не знаю почему, из него выпало твое письмо. Ничего не подозревая, увидев знакомый почерк,Алешасталегочитать.Чтоямогласделать? Выхватить письмо? Но как бы я объяснила свой поступок Алеше? Вот оно, это проклятое письмо, прочтите его на досуге еще раз, иногда бывает полезно перечитывать собственные письма:

«Родная! Я чувствую, что схожу с ума. Почему ты не пишешь мне до востребования, почему пишешь мне и Татьяне Сергеевне общие письма? Я бегаю на почту, простаиваю там огромные очереди, и все зря. Лиза, Лиза, неужели все было сон или обман?! Неужели я так ошибся, и глаза, губы, руки лгали мне? Или тебя опять мучает совесть? Меня охватывает бешенство, когда я думаю о том, что у него больше прав на тебя, чем у меня. Я ждал встречи с тобой всю жизнь…»

На этом листок заканчивался, второй листок я сожгла вместе с конвертом, а этот как-то завалялся. Вообще сжигала я все твои письма: боялась, что если меня убьют и вместе с Алешиными письмами

237

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

найдут и твои, то еще, чего доброго, отошлют Алеше… Я их сжигала…

В эту минуту начался артиллерийский обстрел нашей деревни. Мина разорвалась метрах в двухстах на косогоре, следующая — ближе. Накрывали именно тот квадрат, на котором были мы с Алешей. Бежать к окопам было поздно, к землянке — слишком далеко.

— Ложись! — крикнул Алеша и с силой толкнул меня на землю. Сам он упал рядом. — Давай ползти к погребу!

Когда нам осталось только спрыгнуть в темную яму, прямо над нашей головой пропела мина.

Ярванулась назад, чтобы прикрыть своим телом ползшего за мной Алешу. Я упала на него, и тут же мина разорвалась. Нас засыпало землей и оглушило. Следующая мина разорвалась прямо в погребе. Алеша схватил меня на руки, побежал в сторону нашего медсанбата. И это спасло нам жизнь.

Ябыла ранена. Заслонив собой Алешу, я не спасла его от смерти. А наоборот, будь он тогда ранен, он, вероятно, остался бы жить, но я, спасая его, обрекла его на гибель. Если бы тогда, раненого, вместо меня его отправили в госпиталь, то он мог остаться живым. Какой злой, какой коварной бывает жизнь! Ко мне она никогда не была доброй.

Алеша бежал со мной к землянке, а вокруг рвались мины, и ни один осколок даже не оцарапал его. Сто смертей обошло его для того, чтобы умереть ему через несколько дней в ужасных пытках в тылу у немцев. У меня на сердце камень — твое проклятое письмо. А может быть, он и не думал о нем, ведь перед тем, что пришлось ему испытать, все это так мелко. Но тогда, возле той хаты с чернобривцами, он как предательство остро пережил мою измену, я видела это.

238

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

***

Ятеряю нить, я все время теряю нить. Алеша добежал со мною до землянки лазарета, врач сделал мне наскоро перевязку и сказал, что рана тяжелая и меня необходимо отправить в тыловой госпиталь. Меня решили эвакуировать на самолете. Я потеряла много крови, но все помнила, все видела, все замечала, только все вокруг казалось мне нереальным. Буквы письма вырастали, и давили меня, смеялись в лицо, и больно били, собравшись вокруг меня хороводом, и злобно приплясывали. Это был бред, но бред реальный — я была в полном сознании. Я старалась Алеше все объяснить, но он прикрывал мне рот пальцами, которые я целовала, и просил:

— Лизонька, молчи, тебе нельзя говорить, надо сохранить силы.

Но меня невозможно было заставить молчать.

Яне могла больше откладывать наше объяснение, откладывать дальше было нельзя.

«Как же мы расстанемся?» — думала я и снова, задыхаясь, просила:

— Алеша,наклонисьближе,Алеша,послушай… Он снова закрывал мне губы пальцами, но, поняв, что я не успокоюсь, пока мы не объяснимся,

спросил:

— Ты меня любишь?

— Да! Да! Тебя одного, только тебя! — обрадовалась я и закашлялась.

— Теперь все. Слышишь, все! Я больше ни о чем не знаю и знать не хочу. Я знаю главное и очень счастлив. И чтобы я был всегда счастлив, ты должна выздороветь! Поняла?

…Потом был госпиталь в большом северном городе. Там ночью не было затемнений, будто на

239

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

свете не было бомбежек. Только мы, раненые, да отсутствие мужчин в городе, да мальчишки и девчонки — рабочие, которые наравне с женщинами каждое утро шли на заводы, — только это и говорило о войне.

Теперь ты понимаешь, почему я вам ничего не писала ни о свидании с Алешей, ни о своем ранении. Маме я писала — там, на фронте. Я както забыла обо всех ее нелепостях и снова, как

враннем возрасте, тянулась к ней. И письма ей писала очень часто, и плакала над ее каракулями.

Яеще не ходила, а только сидела в кровати, когда она, не знаю, каким путем добравшись, заявилась в госпиталь. Приехала мама и как-то нарушила мой тихий мир. Думать о ней, вспоминать ее было гораздо приятнее, чем видеть — шумную, хвастливую, с громкими рассказами о том, как бойко пошел кофе, как она победила в споре своих товарок иониначалиторговатьуэшелоновичтотеперьони объединились все трое: одна варит, другая таскает, а она продает, у нее ловчее всех идет дело с продажей. Рассказывая, она всегда все представляла

влицах, и слушать о том, что к Верке теперь ходит лейтенант, что он ей приносит, что говорит, что Верка ему отвечает и как она, мама, все выгодно по- купает:исахарин,исухиесливкиукакого-тозавхоза Петьки, — слушать все это мне было неинтересно и стыдно. Лучше бы она молчала, сидела рядышком и молчала, вся такая теплая, мягкая, ласковая, пахнущая ванилью. (Где-то по дешевке она купила очень много ванили и теперь сыпала ее мне в кашу, чтобыонабылавкуснее,исамавсяпахлаванилью.)

— Жизнь такая, такая жизнь… Трудно, вот люди и приловчаются, — любила она повторять… Что ж, в чем-то она была и права. Позже этот Петька погиб, спасая от пожара продоволь-

240