Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Семнадцать левых сапог. Роман

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Гуля взяла новое письмо:

«Мой старик зверски отличился, будем ходатайствовать о представлении его к высшей награде, так командир дивизии сказал вчера на митинге. Что ж, я не против. Будет у меня ординарец герой!

Фрицы неожиданно прорвались ротой прямо на наш КП полка. На КП были одни связные, мой Зыков и еще три бойца охраны — мы были уверены в своей безопасности. Зыков возглавил связных и отбивался три часа, пока мы не ликвидировали прорыв. Почти сотню фрицев они положили, и удивительно — Зыкова даже не царапнула пуля. Если бы немец захватил КП, нам бы пришлось плохо, очень плохо. Вот какие дела! Зыков от радости, что комдив его хвалил, или от своего неожиданного геройства уснуть не мог, все курить выходил из хаты или еще чего… Всю ночь…»

Гуля положила письмо на стол.

— А я не помню, — сказала она растерянно, — я не помню, я никогда почему-то не читала этого письма. Так вы Герой Советского Союза?!

— Нет-нет. Это он так. Конечно, было дело. Разговор был просто, собирались ходатайствовать о нашем награждении, писали. Ну, и меньше чем через неделю, только это письмо ушло, тут с нами и случилась беда. Так что не до героев было. Нас со всего полка…

— Да, я помню, — сказала Гуля. — Папа говорил, что со всего полка их шесть человек спаслось. А вас, он думал, тогда убило.

— Нет. Не убило… — Значит, вы с папой в разные госпитали

попали?

151

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— В разные… Я в плен попал. — Адам посмотрел в глаза Гуле решительно, с вызовом, и в то же время он как бы поощрял ее к следующему вопросу.

— А папа так и думал: или убили его, говорил, или в плен попал раненый. Вы раненый в плен попали?

— Нет. Меня контузило. Немцы уже в чувство привели. Я в Освенциме был.

— В Освенциме! — в один голос воскликнули Гуля и Павел.

— Вот! — сказал Адам и торопливо, словно боясь, что ему не поверят и не будут его слушать дальше, расстегнул на груди голубую сатиновую рубаху, подаренную Марусей. — Вот! — На его темной худой груди они увидели наколотый номер 11727.

Гуля и Павел молчали, глядя на Адама уже совершенно другими глазами, почти как на человека с другой планеты.

— Это же лагерь смерти, — прошептала Гуля, — оттуда люди не выходили живыми. Мы читали, помнишь, Паша…

— Всяко бывало, — прервал ее Адам. — Я, например, убежал.

— Из Освенцима!

— Оттуда, — тихо подтвердил Адам, и щеки его побледнели от волнения, и в то короткое время, пока все сидели молча, в душе его воскрес Освенцим и не неизмеримо длинные дни…

XXV

…Большое страдание, как и большое счастье, дает человеку неведомые силы. Неведомые силы — ибо иначе как бы смог он, обыкновенный человек, преодолеть столько лишений, страха,

152

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

зла. Сколько немецких лагерей и пересыльных тюрем переменил он, Алексей Зыков, за полтора года плена! Дважды бежал, дважды его ловили. Но второй раз он убежал из глубины Германии, из южнобаварского местечка. Здесь вместе с другими русскими солдатами, французами, чехами и поляками он работал на каменоломне. Поймали его уже на Украине, поймали и отправили в Освенцим. Последний отличался от всех виденных Алексеем прежде лагерей безупречной чистотой и порядком. Здесь его принял в канцелярии молоденький, румяный, с ямочками на щеках, с детски чистыми голубыми глазами капитан СС.

— Капут, Алексеус! — радостно сказал он, перелистав личное дело Зыкова. — Капут, Алексеус! Капут! — повторил он, тихо рассмеявшись, показывая сахарно-белые ровные зубы и подмигнув Зыкову так, как будто сообщал ему что-то очень веселое и завлекательное.

Из канцелярии его повели в баню. В предбаннике низкорослый вертлявый парень с тусклым металлическим блеском в глазах специальной машинкой выколол на груди Алексея номер 11727 и сказал:

— Забудь свое имя, папаша. Ты знаешь, куда попал? Это Освенцим, лагерь смерти. Отсюда не убежишь, запомни.

— Посмотрим, — сказал Алексей.

— Это мы посмотрим, — улыбнулся ему металлическими глазами парень. — Если и убежишь, то через трубу. Вон, видал? — И он показал Алексею в окно: далеко за бараками из пяти труб крематориев бились в небо огромные желто-бурые языки пламени.

Тысячи людей умирали в этом лагере, умирали по плану — 15 тысяч человек в день. В трех

153

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

километрах от этого лагеря смерти, на площади примерно в десять гектаров, сплошь были навалены огромные, высоченные кучи покореженных, обгорелых немецких самолетов. Самолеты сюда свозили со многих фронтов. На разборке этих останков ежедневно работало около двух тысяч узников лагеря. Среди восьмисот других русских военнопленных работал на этом кладбище и Алексей Зыков. И вот «двадцатка», в которой работал Алексей, решила готовиться к побегу. Все знали, что побегут только двое, а кто именно — решит жребий, когда все будет готово к побегу. Под широким крылом «мессершмитта» стали рыть яму, землю уносили в карманах и выбрасывали в уборную. В большой дощатой уборной было всегда многолюдно,

ивыбрасывать землю было очень опасно. Но все двадцать, пользуясь каждой минутой возможности, рискуя жизнью, рыли убежище и носили землю в уборную. Через месяц они приготовили бункер, в котором могло сидеть два человека, сверху яму покрыли листами дюраля, засыпали слоем земли, предусмотрели люк и дюймовую трубку для воздуха и вентиляции.

Алексей вытянул «бежать». Второй счастливый жребий выпал девятнадцатилетнему и еще физически сильному костромичу Славику. Каждому хотелось быть на их месте, но все-таки жребий всем показался справедливым и удачным: Алексей был опытен в побегах, Славик еще силен. И вот 12 августа 1944 года, улучив минуту, оба они залезли в яму. Товарищи быстро закрыли люк, засыпали землей, залили бензином, засыпали табаком и еще нагромоздили сверху двухметровый слой металлических обломков. Словом, сделали все так, как

ибыло рассчитано.

154

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Алексей и Славик сидели в абсолютной темноте, прижавшись спинами друг к другу.

— Ты свои адреса помнишь? — глухим шепотом спросил Алексей, прислушиваясь к обычному рабочему шуму наверху.

— Я и твои помню! — отвечал Славик так же глухо, свистящим шепотом.

Когда стало известно, что побегут Алексей

иСлавик, оставшиеся восемнадцать мужчин просили их выучить на память их домашние адреса, обязательно сообщить родным, где они, обязательно сообщить…

Через каждые два часа немцы строили на проверку узников, работавших на этом кладбище самолетов. Вдруг наступила тишина. Алексей

иСлавик поняли: работы прекращены, идет перекличка, сейчас их побег будет обнаружен, начнутся поиски… Над их головами раздались собачий лай и немецкая речь, перемежающиеся друг с другом. Над ними загремело, загрохотало, зазвенело пронзительно и оглушающе… Собачий лай, немецкая речь и грохот расшвыриваемого металла уже отодвинулись далеко в сторону и затухали, а они еще не могли оторвать друг от друга свои заледеневшие спины.

Пять суток — 120 часов — просидели они в тесном бункере, задыхаясь в испарениях, теряя и без того ничтожные силы. Голубовато-белые, мертво светящиеся стрелки деления часов от самолета, которые они захватили с собой, секунда за секундой, минута за минутой, час за часом отсчитывали время.

Здесь было негде повернуться, чтобы расправить затекшие члены, здесь воздух был густой

итяжкий до дурноты; их мучили жажда, и голод,

инедостаток воздуха для дыхания… И все-таки

155

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

это был уже не лагерь, это была свободная территория двух свободных душ. Первые двое суток они шептались, вспоминали прошлую жизнь, и черный слепой бункер был словно озарен этой их жизнью, казалось, приснившейся, невозможно счастливой, ослепительно счастливой довоенной жизнью. Потом стали молчать все дольше и дольше, а потом в полубреду-полусне лишь изредка спрашивали друг друга:

— Живой?

На шестые сутки раздалось над их головами три условных стука, это значило: посты сняты, розыски прекратились, ночью можно бежать. Минут через пятнадцать над их головами загрохотало, загремело…

«Ну,вотивсе!»—пронеслосьвихотуманенных головах, пронеслось без страха, без сожаления…

— Живы?

— Живы, — вздохнули разом Алексей и Славик. — Хлеб на люке, три пайки. Целуйте русскую

землю!

Вечером по дюралю затрещал дождь. Дождь был такой сильный, и груды самолетных обломков так гремели под дождем, что это заглушало всякие другие звуки. Выйдя из люка и отдышавшись на свежем воздухе, напившись дождевых струй, захватив узкие кирпичики хлеба, оставленные друзьями, они стали выбираться с самолетного кладбища. Вокруг этого кладбища через каждые сто метров стояли сторожевые вышки. Втискиваясь в землю, проползли они под счастливо скрывающим их дождем между темными, ребристыми, оскаленными вышками. Они ползли на юго-восток, к озеру, строго на юго-восток, заранее продуманным маршрутом. Поляки говорили, что у озера нет ни засад, ни

156

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

секретов, потому что немцы это болото-озеро считают непроходимым. Немцы считали правильно. Озеро им пройти не удалось. К утру они спрятались в глубоком и длинном овраге, изредка поросшем кустами, в двух километрах от лагеря, в его еще секретной зоне.

XXVI

Несколько минут все трое сидели молча. Гуля

иПавел не знали, как себя вести и что сказать,

иждали, чтобы заговорил Адам. А перед глазами Адама, как осенние тучи под ветром, быстро летели воспоминания, такие же хмурые, бесприютные

иклочковатые, как осенние тучи, лишь изредка по краешкам обернутые солнечными блестками радостей.

— Расскажите, Алексей Степанович, — нарушил молчание Павел, — расскажите, как это все было с вами?

— Что было, то было. Можно и рассказать… — Адам начал говорить тихим хрипловатым голосом. — Что было, то было. Когда взяли меня в плен, контуженный был. Потом пригнали нас, колонну, на станцию, там лагерем стояли три дня: позаписали всех — и в товарняк, по шестьдесят человек в двухосный вагон. Окна забиты, на полу солома. Лезвие от стального ножа у одного парня осталось, так мы этим лезвием доски в полу выпилили. Подождали, как на подъем поезд пошел, я первый в дыру спустился. К утру дело шло, светало. Упал я на шпалы. Упал и, как последний вагон надо мной прошел, вскочил я и ходу! Лес был метров двести. Оглядываюсь: еще четверо ребят за мной бегут. И тут стрельба началась. Поезд остановили. В общем, я один до леса добежал.

157

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Две недели среди леса скитался, оголодал, вышел

кдороге — и прямо на фрицев. Они трое шли по дороге. Меня увидали издали, может, и прошли бы они мимо, а я бежать. Ну, тогда сразу поняли, кто я такой, и за мной. Лесок редкий, так что я у них на виду бежал. Какие у меня силы!.. Так они меня, как зайца, обкружили, улюлюкают. В общем, руки ремешком, за спину и погнали впереди себя. Так мой первый побег и кончился.

Адамзамолк,выбилсгоревшийтабакизтрубки на ладонь и аккуратно положил его в пепельницу.

— Ну, долго ли, коротко ли попал я через неделю в Владимиро-Волынский лагерь военнопленных. Там еще две недели побыл, и меня среди других повезли в Германию, на этот раз довезли в Южную Баварию. Там в одном местечке нас, русских, французов, чехов, поляков, четыреста человек на каменоломне работало. Содержали, как скотину, но лучше, чем в лагере. Убежать оттуда, говорили, нельзя. Бежать надо было через Германию и через всю Чехословакию, сотни километров пройти надо было, и любой пацан мог задержать.

Я, еще один Семенов из Астрахани и киргиз один Миша все-таки решились бежать, чем гнить. Думали, если к своим не добежим, прибьемся

кчешским партизанам. Сбежали мы втроем. Всю ночь бежали, бежали по лесу, а как рассвело, слышим: дрель на каменоломне визжит. Выходит, всю ночь кругаля давали и к утру снова на своем месте. Метров триста от каменоломни. Забились в кусты, прижались один к одному спинами, а тут снег пошел, густой, мокрый. Начало апреля, а тут снег, все белое стало. Это нас и спасло, что далеко не ушли, под носом искать никто не вздумал. На четвертые сутки, ночью, подошли к железнодорожной будке.

158

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

В сарае у этих немцев Миша-киргиз гуся нашел жирного и оклунок пшеницы, пуда на два вытянул. Гуся в лесу съели, огонь побоялись разводить, и целый день спали, как убитые. Четыре дня без еды, совсем уже было доходили, а тут гусь этот так нам сил поддал, что мы вечером пшеницу по карманам поделили, чтобы нести легче, и как рванули вперед. — Глаза Адама, светлые и маленькие, наполнились живым блеском.

—В ту ночь мы столько прошли, сколько

вдругой раз за три ночи не проходили. Границу чехословацкую перешли и так далее… Голодные, холодные шли и так далее… На сороковой день на парня и девушку в перелеске наткнулись. Они нас не испугались. Еды пообещали принести и не обманули. Через час хлеба принесли, две булки, масла сливочного, переодеться нам всем троим. Ну, после этого мы осмелели и вскорости попались на лесника-немца. Он нас под ружьем посадил на землю обманным путем, а мальчишку послал в село за подмогой. Делать нечего, я говорю Мишке-кир- гизу, он ближе ко мне сидел:

— Говорю «три» — бежим в разные стороны! Он Семенову сказал, Семенов кивает, что согласен. Мы так все в конце концов поняли, что у него, у лесника, двустволка. Значит, самое большое двух достанет, а третий невредимый убежит.

— Три! — говорю. — Адам хлопнул легонько ладонью по столу. — И как шарахнули мы

вразные стороны, не оглядываясь! Я сам через кусты, напролом. Бах! Ба-бах! Два раза. Я как рванулся опять в низину, в лес. Так с тех пор ни Семенова, ни Миши-киргиза никогда в жизни не видал. Шел одиночкой. Страшно одиночкой, но потом мне для опыта пригодилось. Уже на Украине передали меня в руки немцам в одной

159

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

деревеньке. Опять голод меня из лесу выгнал, да и во многие деревеньки я заходил, уже и жить оставляли сколько раз — отказывался. А тут постучал вечерком в третью хату от леса. Хозяин открыл, по-русски со мной говорит, приглашает. Вошел. И что-то не сажусь, что-то мурашки по спине пошли… И только в дверь назад, а он, бугай, как мне подножку дал, сшиб, насел, руки заломил. Я и от ветру клонился, а не то что с таким бугаем красномордым тягаться. Но и я ему головой тоже юшку пустил. И тут три здоровенных парня на пороге тут как тут. Мальчик его, потом я понял, бегал за ними. Вот так и поймался. Сколько всякого прошел, тысячу километров по чужбине, а на родной земле… В общем и так далее…

Попал я в город Ясло, в полицейский участок привезли. Там били на станке. Такой станок специальный: ноги зажимаются, тебя через станок перегинают и руки к ногам привязывают. Это в первый же день били, и офицер, который там был, ногою у меня на станке три зуба выбил. Вот вместо этих! — Адам показал три передних верхних металлических зуба. — Потом овчарками допрос вели. Две недели я там побыл, добили меня до такой последней степени, что смерти хотелось. Потом в этом же городе в тюрьму сдали. В камере такая теснота и такое… — Адам отчаянно махнул рукой. — Поляки сидели и западных украинцев немного. Я с ними по-русски поздоровался — никто и ухом не повел. Ладно, думаю, не до гостей им. А тут мальчишка подошел ко мне лет шестнадцати, русский, Коля, отвел меня в свой закуток. Он мне, спасибо, и подсказал: когда, говорит, перед едой — молись, иначе сдохнешь здесь. Стал я молиться усердно.

160