Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Семнадцать левых сапог. Роман

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Думая, что ты шутишь, я поставила все на буфет и вошла к тебе в комнату. Ты не шутил. Глядя куда-то поверх меня, ты повторил:

— Уходите!

— Николай Артемович!..

— Уходите! Немедленно, сейчас же уходите! — Я принесла вам завтрак, там, на буфете… — Забирайте свой дурацкий завтрак и убирай-

тесь вон!

Яповернулась и пошла из комнаты, пошла, еще не веря, что ухожу навсегда, думая, что вот сейчас ты крикнешь:

— Лиза, остановитесь, все это шутка!

Но ты молчал. Я вышла в столовую и остановилась около буфета. Как же мне было уйти, не накормив тебя?

— Вы еще здесь? Да убирайтесь же вон! Или вы оглохли?

Яслышала, что ты встал с постели; в дверь мне было видно, что ты направляешься ко мне, худой, огромный в белом белье… Я вышла, закрыла дверь, как свою жизнь. Но, видно, тебе всего этого было мало. Открыв широко дверь, вслед за мной ты выбросил цветы, оладьи, банки, обрызгав меня и всю лестницукиселем.Подобравударившийсямневспи- нубукетикгиацинтов—мнеихбыложалкооставлять на грязной лестнице, — я вышла на улицу. Вот и все. Какговорятяпонцы,помниосмерти.Ясказалаэти последние три слова вслух, и какой-то прохожий, решив, что я обращаюсь к нему, спросил:

— Что?

— Думайте о смерти. — О чьей?

— О своей! — в тон ему ответила я и побрела домой…

131

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

***

Дверь дергали, стучали громко кулаком или ногами. Адам, плохо понимая, где он находится и в чем дело, прислушивался: откуда гром?

— Сейчас! Сейчас открою! — крикнул он наконец.

Дверь перестали дергать. Адам пристегнул кое-как култышку. ТЕТРАДЬ ЛИЗЫ заложил очками в том месте, где его чтение прервали, сунул тетрадь глубоко под матрац и пошел открывать дверь.

— Спал, что ли? Столько стучу, стучу! — Это был Митька Кролик. — Можно я на море, а? Все пацаны идут, можно? — В Митькиных глазах было столько покорности и зависимости, что Адам смутился. Ему стало очень приятно, что Митька спрашивается у него, как у отца или у родного деда.

— А заплывать не будешь?

— Что ты! Честное пионерское! Во! — Митька щелкнул ногтем большого пальца по зубам, а потом провел им по горлу. — Во! Век свободы не видать!

— И кто тебя блатному учит! — нахмурился Адам. — Ты что, жулик? Ты что об этой свободе знаешь? Чтобы эти ухватки выбросил! Понял?

— Понял! — виновато потупившись, сказал Митька. — Так я пошел?

— Иди! Слово дай, что заплывать не будешь и в четыре часа вернешься. Это приказ. Понял?

— Так точно!

— Смотри: кто слово не держит — последний человек!

— Ага! — весело крикнул Митька, бросившись к двери.

132

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

— Обожди! — остановил его Адам. — Хлеба

иогурцов возьми, там проголодаетесь.

—Ты на Больничной улице живешь, что ли? — как бы между прочим спросил Адам, когда Митька отрезал хлеб.

— Не, на Чапаева — Чапаева, семнадцать, здесь, через угол, — машинально отвечал Митька и, прижав к животу пяток огурцов и здоровенную горбушку, выскочил за дверь.

— Эх, дьявол! — пробормотал Адам, улыбнувшись вслед Митьке, и сразу же подумал о том, что с Митькой надо что-то делать. Родные, наверное, измотались, избегались.

Он умылся, надел новую рубашку, подаренную Марией, и вышел из дому, в первый раз за летние месяцы закрыв сторожку на замок. Он достал его из сундука и, когда замыкал, долго не мог продеть шейку замка в ушки на двери. Запирал свой дом он только зимой, чтобы не открылась от ветра дверь

ине выстудило комнату. А сейчас запер потому, что первый раз в его доме появилась большая ценность — ТЕТРАДЬ ЛИЗЫ.

XX

Митька Кролик жил недалеко от больницы, в соседнем тенистом переулке. По дороге к его дому Адам думал о прочитанном. Он думал о своей дочери, и в сердце его поднималась волна негодования. Он давно уже примирился со всей той несправедливостью и тем злом, которые были в его жизни, но сейчас, когда он прикоснулся к судьбе своей дочери и увидел, что и ее жизнь вся изломана, все, что было с ним, представилось ему особенно жестоким и незаслуженным. В тени запыленных, словно усталых акаций Адам шагал

133

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

медленно, и в душе его с каждым шагом все поднималось и поднималось ожесточение на самого себя, и было нестерпимо обидно, что не может сознаться Лизе в том, что он ее отец.

«А Маруся бежит, — думал Адам, — бежит и ее увезет!» Он чувствовал, что не может больше жить, если не переменит главного в своей жизни, и не знал, как это сделать. Ему ничего не стоило пойти бы сейчас куда следует и рассказать о себе все как на духу. О себе он не беспокоился, потому что ему уже не могли сделать ничего худшего, но по своему житейскому опыту он боялся, что окажется права Маруся и Лиза пострадает из-за него. И все-таки ему нестерпимо хотелось стать самим собой. Занятый этими мыслями, Адам не заметил, как прошел нужный ему дом. Пришлось возвращаться. Постучал в зеленую штакетную калитку. Собаки во дворе не было, и ему пришлось стучать долго, и даже палкой.

Дверь на остекленной веранде чуточку приоткрылась — выглянул Митькин отец, посмотрел на Адама мельком и ушел в дом.

— Гуля, там старик-инвалид, вынеси ему чего-нибудь.

— Вынеси сам, я же вся зареванная. Митькин отец недовольно пошел в комнаты,

взял в туалетном столике мелочь, но мелочи оказалось всего семнадцать копеек, тогда он взял еще в буфете девятикопеечную сдобную булочку.

— Здравствуйте! — насильно улыбнувшись, сказал ему Адам, когда Митькин отец подошел к калитке.

— Здра! — хмуро ответил Митькин отец и, открыв калитку, протянул Адаму булочку и мелочь

владони. Рука его повисла в воздухе. Взглянув

вглаза Адаму и на его чистую новую рубашку,

134

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Митькин отец понял, что он делает что-то не то, и смутился.

— Вы к нам? Проходите! Проходите, пожалуйста! — и он надкусил румяную булку, делая вид, что он именно для этого и нес ее сюда, к калитке.

В своей жизни Адам испытал так много всяких обид, что эта нечаянная обида его не обожгла, напротив, в душе его от этого что-то даже выпрямилось. Уверенно и почти гордо он шел в дом впереди хозяина.

— Вы по какому вопросу? — спросил Митькин отец.

— Я без вопроса, я в гости, — не оборачиваясь, отвечал ему Адам.

И Митькин отец понял, как глупо он спросил, и поспешил распахнуть перед Адамом дверь веранды.

— Вот, к нам дедушка! — громко сказал Митькин отец, проведя Адама в зал.

— Здравствуйте! — сказала Гуля, выходя из смежной комнаты. — Здравствуйте! — повторила она, разглядев Адама. — Вы к нам? — В голосе ее было приятное удивление.

— К вам, к тебе, доченька! — ласково глядя на заплаканную Гулю, сказал Адам. — Так это ты Митькина мама?!

— Я! — сказала Гуля, тревожно и счастливо блеснув заплаканными черными глазами.

— Не думал… Вот не гадал… Я насчет парня. У меня он.

— У вас?! — в один голос вскрикнули Гуля и Митькин отец.

— У меня. Не бойтесь, накормленный он и веселый.

— А где вы? — спросила Гуля.

135

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Я рядом, в больнице живу и сторожую. Там они играют всегда. Мы старые знакомцы.

— Ах, да-да! — сказала Гуля. — Вы — Адам, сторож. Митя о вас только и делает, что рассказывает. Они все, мальчишки, в вас души не чают!

— Ну да? Чего уж… — пробормотал Адам. Ему были очень приятны эти слова Гули, и он улыбался против своей воли.

— А мы где только не были, — продолжала Гуля, — и в милиции, и на вокзале, сколько поездов обегали! Сейчас думали ехать и снова искать,

агде — и сами не знаем! Только отпуск позавчера взяли, думали отдохнуть. Да вы садитесь, садитесь, пожалуйста! — придвинула Гуля Адаму стул.

— Я его сейчас приведу, стервеца! — глухо сказал Митькин отец.

— Не нужно его приводить. Давайте-ка познакомимся, — сказал Адам. — Алексей Степанович.

— Павел.

— Гуля.

— Знаю, что Гуля. Тебя я, доченька, давнымдавно знаю!

Адам сел, а хозяева продолжали стоять возле него.

— А я вас тоже знаю, мы с вами сколько раз встречались на кладбище, только имени вашего не знала. И теперь… Митя говорил — Адам,

авы — Алексей…

— Так где же наш разбойник? — перебил Гулю Павел, присаживаясь по другую сторону стола, покрытого красной с цветами плюшевой скатертью.

— Обидчивый он у вас чересчур, — не отвечая Гуле, обернулся Адам к Павлу. — Рассказывал, что тут у вас получилось.

— Да, так получилось, — виновато потупившись, сказала Гуля, — так получилось…

136

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

— Золотойонувасмальчишка,чувствительный. Минуту все трое молчали. В комнате было приятно полутемно, прохладно и чисто. Пол был свежевыкрашен, и зеленая пушечная краска блестела мягко и светло, во всем чувствовалась хозяйская рука. И никелированная кровать с горой подушек, укрытых белоснежной тюлевой накидкой, и красиво расставленные рюмки в пузатом старомодном буфете, и копии «Трех богатырей» и «Утра в лесу» в золотых багетных рамках на чисто выбеленных, в меру подсиненных стенах — все говорило Адаму о мире и довольстве в этой семье. — Так что же с Митенькой? — растерянно

спросила Гуля. — Как нам теперь быть? — А пусть у меня день-другой побудет.

Митькин отец удивленно посмотрел на Адама. — У меня чисто, вы не беспокойтесь, — сказал Адам, глядя на белоснежную тюлевую накидку на кровати. — Я ведь это, чтобы он сам вернулся, а так если его вам забрать сейчас, то все равно обида между вами останется. А он тебя, Гуля, любит очень. Пацаны, они отходчивые. Сам придет,

соскучится… — Отец прав, — решил Павел.

«Отец» — Адаму стало приятно от этого слова. «Хороший парень», — подумал он, украдкой оглядывая Павла. Ему понравились его широкие плечи, как и во всем в этом доме, была в них какая-то хорошая прочность. Понравились его спокойные серые глаза, густые, темно-русые волосы и вообще все лицо, очень простое и мужественное. Понравились крепкие руки с большими ладонями. «Хорошо, что Гуля за ним!» — подумал Адам.

137

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

XXI

А Гуля тем временем вышла из комнаты на веранду, и было слышно, как она гремела там посудой.

— Ну и жара сегодня! — сказал Павел. — Передавали: тридцать три градуса в тени!

— Да, — поддержал разговор Адам, — а уже пора бы жаре отойти.

— Теперь все перевернулось: зимы совсем не было, а май такой холодный, что на демонстрации в пальто все шли, помните?

— Ага, — сказал Адам, хотя не помнил, чтобы на демонстрации шли в пальто. Он не помнил, когда

ибыл на демонстрации, — кажется, лет тридцать тому назад, в Мурманске.

— Вы давно здесь живете?

— Порядком. Так я пойду… — Адам встал. — Садитесь, садитесь! Что вы! Сейчас Гуля

быстренько.

Павел силой усадил Адама. А ему, честно говоря, совсем не хотелось уходить из такого милого дома. Не хотелось уходить от Гули и от этого парня, ее мужа, который ему все больше

ибольше нравился, хотя и не сделал, и не сказал ничего особенного.

— Вы у нас первый раз, тем более Митька… — начал Павел.

Вэто время в комнату вошла Гуля. Она накрыла стол льняной скатертью, а потом принесла и поставила на стол белое глубокое блюдо с салатом, залитым сметаной, положила тяжелые серебряные вилки, поставила стеклянную вазу на высокой ножке, полную красиво разложенных кусков белого хлеба. Принесла тарелочки под салат, запотевшую бутылку «Столичной» и две бутылки минеральной воды.

138

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

— Алексей Степанович! Паша! Вы бы начали, пока борщ разогреется, — ласково взглянув на Адама, сказала Гуля.

— Чего без хозяйки начинать! — улыбнулся ей Адам.

— Правда, спешить некуда, — поддержал его Павел, — мы тебя подождем.

— Некуда спешить, — искренне сорвалось у Адама.

Через некоторое время Гуля уже ставила на стол тарелки вкусно пахнущего борща. Хорошо заправленный томатом, жирный, он был такой красивый, как будто нарочно нарисованный.

Павел разлил «Столичную» по трем рюмкам. — Ну, за наше знакомство! — сказал Павел. Все трое чокнулись и выпили. Адам и Павел деловито понюхали хлеб, а Гуля закашлялась и со слезами

на глазах отвернулась.

Мужчины стали есть борщ, дуя на ложки. — Вкусно готовишь! — похвалил Адам. — Что вы! — зарделась Гуля. — Это он сегод-

ня первый день, как сготовила, по-настоящему вкусный борщ на второй день бывает, когда настоится.

Адам не был голоден, но ел с удовольствием, потому что это был настоящий семейный обед.

— Ну, спасибо, что успокоили нас! — говорил Павел, еще наливая в тонкие голубоватые рюмки.

— Холодная! — похвалил Адам, беря рюмку. — Из холодильника, — гордо сказал Павел. —

Что-то мы запивать забываем. Он откупорил бутылку с минеральной водой, на голубой этикетке которой было написано имя города.

— Будем живы, как говорится! — поднял рюмку Павел.

139

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— За Митьку, за сына! — сказал Адам. — Спасибо! — в один голос ответили Гуля

и Павел.

Когда Адам выпил водку, Павел налил в фужер минеральную воду, пронизанную светлыми пузырьками.

— Запейте! Хорошая у нас вода. Я в журнале читал, там пишут, что эта наша вода лучшая в Союзе.

После борща Гуля подала на стол голубцы. От выпитой водки она раскраснелась, движения ее стали слишком старательными и плавными.

— Алексей Степанович! А вы откуда меня знаете? — совсем помаковев, спросила Гуля.

— Знаю. По фотографиям, — сказал Адам. — По каким фотографиям?

— По отцовским, — отвечал Адам. Семнадцать лет он мечтал об этом разговоре,

именно Гуле хотелось ему открыться. И сейчас он смотрел прямо в глаза Гуле, желая, чтобы она расспрашивала, расспрашивала его, заставила все рассказать. Он смотрел ей в глаза, и сердце его заполняла радостная решимость.

— Как по отцовским? — спросила Гуля. — Так, — отвечал Адам, ласково и светло глядя

на нее, — очень просто, отец твой, Иван Дмитрич, часто показывал. Бывало, разложит твои фотографии, и сидим глядим, иногда целый вечер сидим, каждый про свое думаем.

— Вы знали папу? — еле слышно сказала Гуля, губы ее покривились, и на глазах выступили слезы.

— Знал? Не то что знал… — Адам смолк, чтобы подавить подступившую к горлу слабость. — Три года. Из боя в бой. Три года как родные…

140