Собрание сочинений в десяти томах. Том второй. Семнадцать левых сапог. Роман

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

настолько крепко внушили майору, что и он то же самое внушал при случае своим подчиненным. Вот и сейчас при виде Славика и Алексея в его душе шевельнулось сострадание, но усилием воли он подавил эту жалость к ним, недостойным, «нечистым».

— Уведи их, Кульков! В сарай! Под стражу. Потом разберемся!

— Товарищ майор! — в один голос вскрикнули Славик и Алексей. — Товарищ майор!

Но майор уже нагнул к столу свою красивую усталую голову, он нагнул ее непреклонно и продолжал писать от точки письмо своей жене и своим любимым детям, которых вот уже четвертый год он защищал без страха и упрека. У майора была инструкция, согласно которой военнопленными и прочими перемещенными лицами распоряжаться он не мог, а должен был отправлять их по другому ведомству.

В мертвой тишине кашлянул маленький Кульков и, подняв свою большую винтовку, распахнул дверь перед Алексеем и Славиком в темный, пахнущий мышами коридор. Черным коридором вслепую прошли они к выходу из особняка. У порога Кульков споткнулся о выскочившую отклеившуюся дощечку паркета и тихо выматюкался себе под нос. Не понимая еще ничего и не отдавая себе ни в чем отчета, прошли они по двору впереди Кулькова, который уже не сопровождал, а конвоировал их, и позволили Кулькову запереть их в каменном сарае с черепичной крышей.

Улыбаясь друг другу потерянно и удивленно, Алексей и Славик разглядывали сарай, в который их запер Кульков. В двери было несколько больших щелей, и от этого в сарае, когда глаза привыкли, стало хорошо видно. Здесь пахло со-

171

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

ломой и сыростью, соломы было навалено много. У дверей, там, где она утрамбовалась, солома начала уже подгнивать, и от этого легкий приятный запах свежей соломы смешивался с кисловатым запахом гнили. Но, в общем, в сарае было неплохо. Крыша сарая одной стороной ската подходила очень близко к забору на улице (Алексей запомнил это, когда вошел во двор первый раз), и сейчас, подняв голову вверх к черепице и стропилам, он привычно подумал, что убежать отсюда можно через крышу, но тут же эта мысль ему показалась смешна и нелепа: куда же бежать от своих?!

— Вот это номер! — сказал Славик, присаживаясь на солому. — Вот это номер! — повторил он, словно еще не веря, что все происшедшее реально.

— Ничего, разберутся, — присаживаясь с ним рядом и умащиваясь поудобнее, уверил его Алексей. — Разберутся!

Некоторое время они оба сидели молча, ни о чем не думая и ничего не чувствуя, а потом стали прислушиваться к голосам, хорошо доносившимся сюда.

Говорили Кульков и тот часовой, что стоял у входа во двор.

— Ну и чаво етим гаврикам? — спросил тот, что стоял у калитки.

— Приказал стеречь! — отвечал Кульков. — Провокаторы-подлюки! Говорят, мы плен-

ные, пять месяцев бягим, а морды выскоблены, как только с паликмахтерской. Видать сову по полету! — гудел тот, что стоял у калитки.

— Кто они такие есть — этого мы не знаем! — отвечал Кульков.

— У-у-у! — простонал Славик, прислоняясь головой к холодной каменной стене полутемного сарая. — Вот и пришли. У-у-у! А там они ждут! Там

172

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

же на нас надеются! Там же они все погибнут! Аж голова от злости кружится! — со слезами на глазах сказал Славик, овладев собой.

— У меня тоже! — признался Алексей. — Закурить бы сейчас! — вздохнул Славик. — Кульков! — тихо позвал Алексей, почти при-

жавшись губами к щели в двери. — Кульков! Вперевалочку и словно невзначай Кульков

подошел к двери.

— Дай закурить, браток, — попросил его негромко Алексей.

Кашлянув в кулак, Кульков ни слова не сказал, отошел от двери к калитке.

— Боится! — горько усмехнувшись, сказал Славик.

Но в это время Кульков, выглянув в калитку

икак следует оглядевшись по сторонам, вернулся к двери сарая и неожиданно для Алексея и для Славика сунул в щель что-то: на соломенную подстилку упали шикарная нераспечатанная пачка папирос «Сильва» и полный коробок спичек. Не дожидаясь благодарности, Кульков быстро отошел от двери в глубину двора. Старенький, обшарпанный и неловкий Кульков пошел на войну добровольцем после того, как в первый же год у него убило сына

иумерла его старуха. Служить он старался хорошо

идаже был награжден медалью «За отвагу», но как

ив гражданской жизни, так и здесь авторитетом он не пользовался, потому что привык во всем слушаться свою грозную супругу; и здесь он старался ко всем подлаживаться, но человек он по натуре был очень добрый и порядочный. Хоть и прожил всю жизнь под жениной пяткой, но все-таки повидал он много на своем веку. Эти люди в полосатых балахонах показались ему ни в чем не виноватыми, но если бы они были и виноваты, то все равно бы

173

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

Кульков отдал им папиросы: закурить человеку он отказать не мог.

— Ну, мужик! Ну, добряга! — похвалил Кулькова Славик, и на душе у него стало легче. Они закурили, и головы их закружились еще сильнее.

— Ничего, разберутся! Разберутся! — повторял Алексей между затяжками. — Разберутся, Славка, мы еще повоюем! Мы еще отомстим немецким гадам! К вечеру обязательно разберутся!

XXVIII

— Ну, вот и так далее, — продолжал рассказывать Адам после общей паузы. — Провели нас к коменданту. А он говорит: вы мне басни не рассказывайте, и запер нас в сарай. Славика через пять дней забрали, и больше я его никогда не видел. — Вздохнув, Адам отхлебнул из белой фарфоровой чашки с золотой каемкой несколько глотков душистого, крепко заваренного горячего чаю. — А я еще четыре дня там просидел. Потом вместе с предателями из этого городка отвезли меня в Краковскую тюрьму. Там четыре месяца без допроса… и домой. Повезли в Сталинскую область в фильтровочный лагерь военнопленных.

— Это хорошо, что все так кончилось, — сказала Гуля. — Я вам чайку подолью горяченького, — и, наклонившись над столом, Гуля налила в чашку Адама нового чаю. — Это хорошо, что все так кончилось, — повторила она, присаживаясь на стул, — а вон у нас сосед был там, где мама жила, так он за плен десять лет отсидел.

— И мне дали десять, — сказал Адам. — Я убежал из лагеря.

— Из нашего?..

174

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

— Из нашего, — твердо сказал Адам и, низко опустив голову, стал рассматривать золотые цветочки на блюдечке. Ему не хотелось смотреть ни на Гулю, ни на Павла: он боялся увидеть на их лицах следы смятения и страха. Адам разглядывал золотые цветочки на своем блюдце, Гуля и Павел с удивлением, в котором не было ни страха, ни смятения, а лишь глубокий интерес, смотрели на гладкую желтоватую лысину Адама.

— Да, — сказал Павел. — Вот мы в «Известиях» читали, как один наш парень был ни за что посажен и бежал из нашего лагеря на фронт. Ему повезло, что его комиссар полка на свой риск взял, поверил в его безвинность. Храбро воевал на фронте этот парень, много орденов получил, а демобилизовался — и скрылся сразу. Как в воду канул. Теперь его разыскивают, дескать, отзовись, ты же геройский человек, ничего тебе не будет, теперь время другое. А он под чужой фамилией скрывается. Вы не читали?

— Читал, — сказал Адам, — это за двенадцатое мая «Известия». Когда я эту газету прочитал, сам не свой ходил. Дома она у меня есть, спрятанная. Выходит, не я один такой мыкаюсь.

— Ну а что же тут скрываться? — сказала Гуля удивленно. — Ведь ни вы, ни он ни в чем не виноваты. Я совсем не понимаю!

— Виноваты, — вздохнул Адам. — Из лагерято бежали. Хоть и неправый суд, но из лагеря-то мы бежали, это вроде против получается. Вина получается!

— Я ничего, ничего не понимаю! — всплеснула руками Гуля. — Ничего не понимаю! Значит, если бы вы отсидели десять лет ни за что, то это было бы правильно?! Если бы этот парень на фронт не убежал, то это хорошо? Справедливо?

175

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Все не так просто, — вмешался Павел. — Тогда такие времена были, что Алексей Степанович не доказал бы свою правоту, и тот парень, что в газете, тоже бы ничего не доказал.

— Мне, чтобы насчет Освенцима подтвердить, свидетелей требовалось, чтобы они письменно подтвердили, что они со мною вместе сидели

ичто я там вел себя хорошо. А где мне их взять было, свидетелей, в Сталинской области? И вообще… — Адам махнул рукой. — Номер на груди показывал — смеялись: сам, говорят, наколол… Веры нам никому не было… Это сейчас нам вроде бы как сон кажется, забыли, я и то позабыл многое. А тогда как все было… Если бы не бежал, то я бы помер от обиды, несправедливости, от всего. Одна мечта была — бежать, забиться куда-нибудь, как мышь в уголок, и дышать тихо, только бы на свободе. Любую работу был согласен принять, любую болезнь, руку, ногу отдал бы, только бы на свободе быть. Но самое главное, для чего я бежал, — это чтобы свой долг исполнить перед теми ребятами, что были со мной в Освенциме. Они жизни свои положили, чтобы мне побег устроить. Только того

ипросили: сообщить родным о судьбе ихней, чтобы знали дети, матери, жены, братья и сестры, где они были, что не безвестные они, не предатели, не трусы, что до конца остались они советскими, нашими до последней кровинки людьми.

Осужден я был без права переписки, так что мне один был способ — бежать. Фамилии, адреса ребят — и тех восемнадцати, что остались в Освенциме, и Славика — я давным-давно наизусть знал, но на всякий случай и на бумажке запись у меня была, хранил я ее надежно. Всем смыслом жизни был для меня этот долг перед ребятами, не мог я так жить. Один мне способ оставался — бежать…

176

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

Я не преступник. Ничего я такого против власти не сделал, кроме как кровь свою за нее, за нашу власть… — Адам замолчал, горло ему сдавило,

ипришлось ждать, пока спазма отпустит. — Ну, в общем и так далее… — глубоко затянувшись, продолжал говорить Адам. — Три раза от немцев бегал и из этого лагеря сбежал.

— И как же вам удалось бежать? — спросил Павел, когда Адам опять умолк, видя, как погасли его глаза, и боясь, что он не станет рассказывать дальше.

— Сбежал. Нас гоняли работать километров двенадцать от лагеря, ну, и так далее. Посреди этой дороги нашу дорогу пересекала железная дорога одноколейная. Часто приходилось ждать, когда поезда проходили. Поезда там шли шибко, так что охрана не думала, что кто-то рискнет. Многие поезда шли порожняком, и в хвосте у них было чисто, никто не сидел. Я обратил к этому внимание

истал подумывать. Иногда голова колонны останавливалась совсем близко от дороги — метров пятнадцать-двадцать. Каждый раз, как, бывало, пролетает поезд, я все примеряюсь, все прикидываю глазами. Ну, и повезло однажды…

…Перед глазами Адама встала картина того вечера, того часа, той минуты, так много решившей в его жизни…

XXIX

…Пять дней подряд утром и вечером Алексей вставал в самую голову колонны заключенных и старался быть обязательно правофланговым. Пять дней он так делал, и все без толку: то поезда проходили, прежде чем колонну подгоняли к железной дороге, то после того, как дорога эта

177

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

уже оставалась позади. На шестой день вечером, наконец, совпало так, как желал Алексей.

Было еще светло, но ленивые северные сумерки мало-помалу все сильнее сжимали кольцо видимого пространства, и белесое плотное северное небо опускалось все ниже над головами идущих. Вокруг, по обеим сторонам узкой, черной от ежедневного употребления дороги, по которой утром

ивечером гоняли Алексея и сотни его товарищей на работу на строительство объекта и домой, в лагерь, на ночевку и кормление, вокруг этой дороги лежала голая, схваченная коркой первого сентябрьского мороза земля. И от одного края этой земли ловкой черной змейкой скользил поезд.

Колонна, составленная из шести человек в ряд, растянулась далеко по дороге, и было понятно, что она вся не успеет перейти железнодорожную линию, прежде чем поезд приблизится

ипересечет ее движение. Поэтому, не дойдя метров пятидесяти до железнодорожного полотна, головные конвойные остановились. Но колонна постепенно подтягивалась, уплотнялась,

инезаметно первые ряды и конвой подвигались к рельсам все ближе, и, когда поступательное движение в колонне уже совсем погасло, первые ряды

иконвой отделяло от тускло блестящих рельсов не больше двенадцати метров.

Окутанный молочно-белым паром грохочущий паровоз поравнялся с колонной. Из его окошка, высунувшись по пояс, удивленно и внимательно глядел на колонну молоденький чумазый кочегар. На мгновение взгляды Алексея и этого курносого паренька из паровозной команды встретились. Верно, ему было лет шестнадцатьсемнадцать, и, может, это был его первый рейс в эти края. Может быть, это Алексею показалось,

178

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕВЫХ САПОГ

но в его взгляде он увидел участие, участие и поддержку. Мгновение глядели они друг на друга. Поезд унес паренька-кочегара вперед и закрыл лицо его светлыми полосами пара и дыма, но навсегда запомнил Алексей это лицо: маленькое, скуластое, с большим полуоткрытым ртом и показавшимися ему черными, приветливо блестящими маленькими глазами, в кепке, повернутой козырьком назад, крепко натянутой на голову

иоставлявшей открытой лишь узкую полоску запачканного сажей лба.

Никто не знает, почему иногда вдруг запоминаются на всю жизнь лица людей, случайно промелькнувшие однажды перед глазами, лица людей, бесконечно далеких и незнакомых, вроде бы ничем не примечательные, обыкновенные лица обыкновенных людей. Увидишь вдруг в первый

ив последний раз в жизни человека, взглянешь на него мельком и… словно непостижимое овеет душу ветром своих незримых крыл, пронзит сердце горячей, непонятной человеческому уму, упоительной болью. Годы проходят, размывая черты друзей, возлюбленных, знакомых, а это лишь однажды промелькнувшее лицо остается в памяти навеки четким.

Подобное чувство испытал сейчас и Алексей, когда перед ним промелькнуло лицо парнишки-ко- чегара, чувство это вселило в Алексея решимость. Он крепче подпоясал веревкой бушлат, сунул в карман брезентовые рукавицы, поглядел себе на ноги, проверяя, в порядке ли ботинки. За паровозом, сверкнувшим ярко-красными колесами

иголубовато-белым паром, вился нескончаемый поезд, вагонов было так много и шли они так гулко, что Алексей сразу понял, что это гонят порожняк. Вагоны, вагоны, вагоны… Бурые, наглухо забитые

179

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

двухоски, пустые, открытые ветру платформы, черные мазутные цистерны — все вперемежку.

Алексей стоял во второй шеренге, с правого фланга. Холодный, пахнущий железом и мазутом ветер от поезда доставал до его лица. Пока летели мимо вагоны, платформы, цистерны, Алексей высчитал, что он достигнет их точно в пять прыжков, глазомер его работал как никогда четко, и каждая мышца его покуда расслабленного тела была готова предельно напрячься в любую следующую секунду. Все чувства Алексея, все его нравственные и физические силы, весь опыт его прежней жизни — все в нем было устремлено сейчас в одну точку. Эта точка была расположена на прямой, в просвете между красным, обветренным и шелушащимся от этого молодым лицом ближнего автоматчика и сухим невысоким кустом серого бурьяна, там, где эту прямую пересекал железный лязг поезда.

Есть ли на хвостовом вагоне сопровождающий кондуктор? Есть или нет? От этого сейчас зависело все.

— А небо, смотри, тяжелое — наверное, к снегу, — сказал, поеживаясь, стоявший рядом с Алексеем высокий, худой Саша-верста, товарищ Алексея по лагерю.

— Угу! — выдавил Алексей, чтобы не обратить на себя внимание разговорчивого Саши. Взгляд его был устремлен сейчас налево, в просвет между головами конвойных, туда, к последнему вагону. Алексей изучил на многих поездах, что сейчас, вот-вот, скоро вагоны чуть изогнутся, обходя глубокий овраг, сейчас, сейчас их чуть занесет на этой маленькой, почти неприметной дуге… сейчас… И в следующее мгновение вагоны занесло по дуге внутрь, обзор их увеличился, и на некоторую

180