Психопатология в русской литературе

92

Они не понимают тонких шуток. Эпилептоид редко сомневается в своей правоте. Он склонен к сверхценным образованиям, здесь проявляется его повышенная подозрительность и паранойяльность. Эпилептоид накапливает в себе обиды, усиливается его напряженность, и вслед за этим наступают аффекты гнева, ярости.

В обыденной жизни эпилептоиды занудливы, склонны к порядку ради порядка, изводя этим до крайности своих близких.

Эпилептоидные психопаты часто большие чувственники в еде и сексе — любители изысканно поесть, сластолюбцы и сладострастники, стремятся к сексуальному разнообразию, перверсиям и даже к педофилии.

Не правда ли, что многие описываемые характерные для эпилептоидов черты были присущи и Достоевскому?

С другой стороны — это добрый, мягкий, отзывчивый человек, жалостливый к «униженным и оскорбленным».

А дома — жестокий деспот. «Отличительная черта патологических характеров, — пишет Д.Е.Мелехов — «выраженная полярность, противоречивость проявлений отражается в его (Достоевского) жизни и творчестве необычайно ярко. Амплитуда колебаний необычайная…Периоды безудержного влечения к азартной игре в рулетку, приступы дикого гнева, когда он, по его словам «способен убить человека» и периоды горького раскаяния и самоунижения. Периоды творческого подъема и периодыупадка,наступающиепослеприпадков,которыеего«добивают окончательно», состояния высокого подъема, счастья, озарения, проникновения «в иные миры» в утренние часы и в дни после припадков».

Эти 400 припадков, конечно, наложили страшную печать на личность гения. Ю.Айхенвальд пишет: «Он воплощает собой ночь русской литературы, полную тягостных призраков и сумбурных видений. — Ночь объяла Достоевского, и страшно грезил и безумно бредил этот одержимый дух».

Возвращаясь к диагностике психической болезни писателя мы разделяем мнение профессора Д.Е. Мелехова о том, что у Достоевского была смешанная форма эпилепсии (истеро-эпилепсия — курс. В.Г.). Старые психиатры называли эту разновидность пароксизмального синдрома «аффективной эпилепсией Крепелина». Знаменитый ученик академика И.П. Павлова — А.Г. Иванов-Смоленский так объяснял своему учителю суть этого понятия: «…Это та эпилепсия, при которой судорожный припадок вызывается ссорой, неприятностью, волнением и т.д.». Г.Гессе, не будучи психиатром писал, что Достоевский «…был истериком, почти эпилептиком».

93

Умер Федор Михайлович неожиданно. Еще 25 января он работал в типографии, заканчивая печатание очередного номера «Дневника писателя». 26 января начавшееся кровохарканье, а затем и легочное кровотечение были врачами остановлены. 28 января вечером кровотечение возобновилось с новой силой, и писатель умер в 7 часов 38 минут 28 января 1881 г.

Как считают интернисты, смерть Достоевского наступила вследствие разрыва аневризмы легочной артерии или вследствие аспирации обильным количеством крови.

Провидческий сон Достоевского в июне 1870 г., когда он увидел отца, который сказал, показывая на грудь сына, под правым соском: «у тебя все хорошо, но здесь очень худо. Нервы не расстроены» — сбылся. И это еще одна загадка в череде множества других на жизненном пути «судорожного писателя».

2.Портрет

Опытные психиатры часто ставят диагноз своим пациентам по выражению лица, мимике, артикуляции, особенностям идеомоторики. Болезнь любая, а тем более психическая, накладывает неизгладимый отпечаток на внешний облик больного. Как же выглядел и как же вел себя великий писатель?

Предоставим слово исследователю творчества Ф.М. Достоевского Игорю Гарину.

«Самый необычный из всех типов русской интеллигенции — человек из подполья, — с губами, искривленными вечной судорогой злости, с глазами, полными любви новой, еще неведомой миру, с тяжелым взором эпилептика, бывший петрашевец и каторжник, будущая противоестественная помесь реакционера с террористом, полубесноватый, полусвятой Федор Михайлович Достоевский…» (Д.С.Мережковский)

«Его называли сумасшедшим, маньяком, отступником, изменником, приглашали даже публику посмотреть портрет Достоевского работы Перова как прямое доказательство, что это сумасшедший человек, место которого в доме умалишенных» (В.С.Соловьев).

«Его глубоко посаженные глаза и сведенное судорогой лицо с первого взгляда свидетельствовали о том, что перед нами мятущийся гений, перенесший долгие испытания» (Луи Леже).

«Взгляните в лицо Достоевского, наполовину лицо русского крес-

94

тьянина, наполовину — физиономия преступника, плоский нос, маленькие бурящие глаза под веками, дрожащими от нервозности, этот большой пластически вылепленный рот, который говорит о бесчисленных муках, о глубокой, как пропасть скорби, о нездоровых страстях, о бесконечном сожалении и страстной зависти» (Георг Брандес).

Когда какая-нибудь мысль приводила его в гнев, то вы готовы были поклясться, что встречали эту физиономию на скамье подсудимых или среди бродяг, просящих милостыню у ворот тюрьмы (Э.М. де Вогюэ).

Эти высказывания невольно вызывают в памяти теорию небезызвестного Чезаре Ломброзо.

Но Достоевский рисуется и другим:

«Я видела перед собой человека страшно несчастного, убитого, замученного. Он имел вид человека, у которого сегодня — вчера умер кто-либо из близких сердцу; человека; которого поразила ка- кая-нибудь страшная беда» (А.Г. Достоевская).

«Это лицо сразу и навсегда запечатлевалось в памяти, оно носило на себе отпечаток исключительной духовной жизни. Замечалось в нем и много болезненного — кожа была тонкая, бледная, будто восковая» (В.С. Соловьев).

«Это был очень бледный — землистой, болезненной бледностью — немолодой, очень усталый или больной человек с мрачным, изнуренным лицом…» (В.В. Тимофеева).

«Его проницательные небольшие серые глаза пронизывали слушателя. В этих глазах всегда отражалось добродушие, но иногда они начинали сверкать каким-то затаенным, злобным светом» (Н.Н. ФонФохт).

«Как бы озаренное властной думой, оживленно-бледное и совсем молодое лицо, с проникновенным взглядом глубоких потемневших глаз, с выразительно-замкнутым очертанием тонких губ, -оно дышало торжеством своей умственной силы, горделивым сознанием своей власти…Это было не доброе, и не злое лицо» (В.В. Тимофеева).

«Роста он был ниже среднего, кости имел широкие, голову пропорциональную с очень развитым лбом, глаза небольшие светло-се- рые, и чрезвычайно живые; губы тонкие и постоянно сжатые, придававшие всему лицу выражение какой-то сосредоточенной доброты и ласки; волосы у него были совсем светлые, почти беловатые и чрезвычайно тонкие или мягкие, кисти рук и ступни ног примечательно большие» (С.Д. Яновский).

Так, где же настоящий Достоевский? С одной стороны чуть ли не

95

врожденный преступник, с другой — страдалец, вызывающий жалость у окружающих, с третьей — глубинный мыслитель, «…пловец страшных человеческих глубин, провидец тьмы, рудокоп души» (Ю.Айхенвальд).

Вот в этом-то и заключается полифония характера писателя, своеобразного мозаичного панно.

Да и каждый свидетель, рисуя портрет Достоевского, вносил свои, особенной краскою светящиеся, недобрые или восторженные мазки.

Святой и грешный — таков образ Достоевского и больше к этому прибавить нечего.

Теперь следовало хотя бы коснуться психопатологической симптоматики персонажей произведений Достоевского.

Профессор В.Ф. Чиж пишет: «…обращает внимание, что Достоевский описал большее количество душевнобольных, чем какойлибо другой художник в мире».

Из более ста персонажей, по мнению В.Чижа, сколько-нибудь очерченных у Достоевского, более четверти — душевнобольные; такого соотношения нельзя найти ни у кого.

Разнообразные проявления эпилепсии описаны у Нелли («Униженные и оскорбленные»), Мышкина («Идиот»), Кириллова («Бесы»), Смердякова («Братья Карамазовы»).

Создавая свои произведения, Достоевский в то время еще не имел понятия ни о психопатиях, ни об акцентуациях характера. Но мастерский рисунок патологических характеров своих персонажей легко уложился в рамки теории К. Леонгарда об акцентуированных личностях впервые описанных им только в 1964 году.

В большой по объему классификации К.Леонгарда мы найдем эмотивных (Соня Мармеладова), гипертимических (Катерина Осиповна из «Братьев Карамазовых»), аффективно-лабильных (Разумихин — друг Раскольникова), экзальтированных (Катерина Ивановна из «Братьев Карамазовых»), демонстративных (Федор Павлович Карамазов), параноических (Раскольников, жена Мармеладова), возбудимых (Дмитрий Карамазов) и пр.пр.

Откуда это, предвосхитившее современную психиатрию, знание глубин человеческих характеров, писателя не знакомого даже поверхностно с теоретической психиатрией? И это еще одна загадка «сумрачного» писателя.

Справедливо пишет психиатр 30-х годов прошлого века В.И. Финкельштейн (цит. по О.Н. Кузнецову):

96

«Произведения Достоевского еще и поныне остаются настольной книгой русских психиатров, ибо даже самое тщательное изучение многотомных трудов корифеев мировой психиатрии, давших добросовестное, но сухое описание психопатологических форм и состояний, ни в коей мере не сможет заменить изучение трагических образов Достоевского, этой непревзойденной ценности в познании человеческой души».

3.«Подполье»

Когда умер Достоевский, Зигмунду Фрейду было 26 лет и ничто не предвещало, что молодой доктор медицины через 20 лет совершит открытие, потрясшее лучшие умы Старого и Нового света — открытие психоанализа. Одним из краеугольных камней этого учения является трехкомпонентная модель личности человека. Выглядит она так — Сверх Я, Я, Оно (супер Эго, Эго, Ид). «Сверх Я»- это надстройка общественно-социальная, «Я» — это сама личность, ее ядро, и «Оно»- глубинное, темное, подсознательное, задавленное «Сверх Я» и «Я» и только иногда прорывающееся в сознание при определенных состояниях человеческой психики.

Вот это самое «Оно» Достоевский назвал «подпольем», предвосхитив тем самым идеи творца психоанализа. Нарисовано это подполье особенно ярко в «Записках из подполья», да и в других произведениях («Братья Карамазовы», «Преступление и наказание» и др.).

Достоевский описывал «подполье» как вместилище всех человеческих пороков, все самое гнусное, мерзкое отвратительное, что есть в человеке — зависть, жадность, ревность, прелюбодеяние, страсть к мучительству, извращенная похотливость — «все семь смертных грехов», покоящиеся до поры — до времени на темном дне погреба и вырывающиеся иногда наружу, сея смерть, разрушения, унижая и оскорбляя слабых, растлевая детей, бросая людей в волны смрадного разврата.

Да и не понаслышке знал об этом «сумрачный гений», он сам прочувствовал и пережил заточение в этом подполье. А откуда бы иначе он мог знать тонкости грязных страстей, искушенного перверсного секса. Откуда? Да из собственного жизненного опыта и необузданных сексуальных фантазмов. Ведь все творчество писателя пропитано насквозь извращенной сексуальностью. Д.Мережковский пишет, что «рассматривая личность Достоевского, как человека, должно принять в расчет неодолимую потребность его, как художника, исследовать самые опас-

97

ные и преступные бездны человеческого сердца преимущественно безднусладострастиявовсехегопроявлениях,начинаяотсамоговысшего одухотворенного, граничащего с религиозным восторгом — сладострастия «ангела» Алеши Карамазова, кончая сладострастием злого насекомого, «паучихи, пожирающей самца своего», — тут вся гамма, вся радуга переливов и оттенков этой самой таинственной из человеческих страстей, в её наиболее острых и болезненных извращениях».

Но, прежде всего, — это повышенная сексуальность писателя в молодые годы. В 1845 году Достоевский пишет брату о «Минушках, Кларушках, Маринах и т.п.», которые «похорошели донельзя, но стоят страшных денег. «На днях — пишет Достоевский — «Тургенев и Белинский разбранили меня в прах за беспорядочную жизнь… Я болен нервами, и боюсь горячки или лихорадки нервической. Порядочно жить я не могу, до того я беспутен… ».

Писатель говорил о себе самоунижительно: «А хуже всего то, что натура моя подлая и слишком страстная». А вот что выходит из уст «подпольного человека»: «Развратничал я уединенно, по ночам, потаенно, боязливо, грязно, со стыдом, не оставлявшим меня в самые омерзительные минуты и даже доходившем в такие минуты до проклятия. Я уж и тогда носил в душе моей подполье».

Да и секс у Достоевского носит уничижительный, какой-то жалкий характер, оставляя за собой ощущения тягостного омерзения. «Мечты особенно слаще и сильнее приходили ко мне после развратика, приходили с раскаянием и слезами, с проклятиями и восторгами», — так устами писателя говорит «подпольный человек».

А рассуждения о «соусе для развратика», состоящего из противоречия, страдания и мучительного внутреннего анализа, что придавало особую пикантность и даже смысл этому «развратику». Совсем другая картина нарисована Достоевским при свидании «подпольного человека» в доме терпимости с молоденькой проституткой Лизой. «Вспомнилось мне тоже, что в продолжении двух часов я не сказал с этим существом ни одного слова и совершенно не счел этого нужным; даже это мне давеча почему-то нравилось. Теперь же мне вдруг ярко представилась нелепая, отвратительная, как паук, идея разврата, который без любви, грубо и бесстыже, начинает прямо с того, чем настоящая любовь венчается».

Странен до жути, уродливо-вывернутый сексуальный мир Достоевского: «Из темных углов и «смрадных переулков» приходят женщины — грозные и несчастные, с издерганными душами, обольстительные, как горячие сновидения юноши. Страстно, как и сно-

98

видения, тянутся к ним издерганные мужчины. И начинаются болезненные, кошмарные конвульсии, которые называются здесь любовью» (В. Вересаев). Мы еще вернемся к описанию «подполья» Достоевского, еще более мрачных его картин.

А теперь перейдем к анализу собственной сексуальной жизни писателя. Мы уже кое-что знаем об этой стороне жизни Достоевского в докаторжный период.

Отбывая солдатскую службу в Семипалатинске, Достоевский знакомится с женой спившегося чиновника Марией Дмитриевной Исаевой. В ту пору молодой, образованной и привлекательной женщине было 29 лет. Писатель влюбился в нее безудержно, роман разгорелся нешуточный.Новотбеда,былуМарииещеодинлюбовник —учительВергунов. Началась, как бы сейчас назвали, «любовь втроем». Мария не сдерживаласвоихчувствкучителю,рассказывалаобэтомДостоевскому,приводя бедного писателя в неописуемое бешенство, доводя его до рыданий.

В письме к А.Е. Врангелю в ноябре 1856 года Достоевский пишет о своей любви: «Люблю ее до безумия. Тоска моя с ней свела бы меня в гробибуквальнодовелабыменядосамоубийства.Янесчастныйсумасшедший! Любовь в таком виде есть болезнь». После смерти мужа Марии влюбленные повенчались 6 февраля 1857 в Семипалатинске. Прожили Достоевские 7 лет. Мария болела чахоткой, и мужу приходилось уделять ей большое внимание, относясь к жене с нежностью состраданием и добросердием. Мария Дмитриевна умерла 14 апреля 1864 года.

Вот эти лихорадочные, бледные, порывистые и прекрасные женщины — Настасья Филипповна («Идиот»), Катерина Ивановна («Братья Карамазовы») и др. несут в себе зримые черты первой большой любви писателя.

Но вот еще при жизни жены в 1860 году Достоевский, после чтения одной из своих лекций, знакомится с Апполинарией Прокопьевной Сусловой в будущем писательницей и мемуаристкой. Стройная девушка 20 лет с серо-голубыми глазами, с красивыми чертами волевого умного лица, с гордо вскинутой головой, обрамленной прекрасными рыжими косами обратила на себя внимание писателя. Апполинария, проникнутая идеями «нигилизма», влюбилась в Достоевского, будто очертя голову бросившись в темный омут безудержной страсти. Пик этой страсти в отношениях между Сусловой и Достоевским пришелся на 1863 г. Это была мучительная, болезненная страсть, в которой преобладало физическое начало. Переполненный сладострастием Федор Михайлович научил любовницу темным проявлениям секса, пытался ее приручить, сделать рабыней, но твердый свободолюбивый характер

100

4-16 июля 1879 года: «…целую тебя поминутно в мечтах моих всю, поминутно взасос. Особенно люблю то, про что сказано: и предметом сим прелестным восхищен и упоен он. Этот предмет целую поминутно во всех видах и намерен целовать всю жизнь».

Читателю должно быть, понятно о каком «предмете» здесь идет речь. В письме от 16-28 августа 1879 года Достоевский пишет о своем «постоянном, мало того: все более с каждым годом возрастающем

супружеском восторге».

Некоторые письма носят очень интимный характер, так что выражения страсти были зачеркнуты Анной Григорьевной. Это подтверждается письмом друга Достоевского А.Майкова к своей жене: «Что же это такое, наконец, что тебе говорит Анна Григорьевна, что ты писать не хочешь? Что муж ее мучителен, в этом нет сомнения, невозможностью своего характера, это не новое, грубым проявлениям любви, ревности, всяческих требований, смотря по минутной фантазии. Что же так могло поразить тебя и потрясти?»

Читатель, наверное, догадался, что могло так потрясти образованную дворянку. Садомазохизм и другие перверситетные проявления секса. А что еще, чего нельзя даже мужу было написать в письме?

Да только ли в письмах Достоевский описывал картины грязного разврата, заставлявшие заливаться краской благородных воспитанниц Смольного института? Во всех своих произведениях Достоевский изображал неудачи любви, связанной с жертвой и страданием.

Нигде вы у него не найдете описания любви торжествующей, радостной и по мужски уверенной. Писатель не знал такой любви и не мог о ней писать. «…Он рылся в самой глубине волчьей души, разыскивая там вещи тонкие сложные — не просто удовлетворение аппетита, а именно сладострастие злобы и жестокости» (Н.К. Михайловский).

Здесь терзают, колют, режут, рубят, кусают друг друга. Клянутся, но тотчас преступают клятву. И при всем том — исступленно любят.

Некоторые герои Достоевского действительно любят, но любят странно амбивалентно. Вот Лев Мышкин пылает платонической любовью к Аглае, и плотской — к Настасье Филипповне и никак эти чувства не соединяются, а только раздирают его больную душу. А вот и Митя Карамазов мучает и унижает Катерину Ивановну, а сам валяется в ногах, рабски унижаясь перед Грушенькой. Героини тоже недалеко ушли в своем садомазохизме.

Неточка Незванова возбуждается от щипков, Лида Хохлакова, влюбляясь в Алешу, хочет, чтобы «кто-нибудь ее истерзал, женился на ней, а потом истерзал, обманул, ушел и уехал».