Политология. Часть I. Хрестоматия

Биология, психология, антропология, психопатология, медицина, наука о Земле движутся по пути использования результатов своих исследований в социальных ситуациях. Их представители повсюду —

вКонгрессе, в центрах, в суде, в составе персонала. Как отнесутся к этим новым направлениям со всеми их претензиями политология и другие социальные науки? Будем ли мы держать их на расстоянии, этих непочтительных ученых-естественников, или подвергнем остракизму, пока они не подчинятся нашим законам; забаллотируем их или же просто проигнорируем и пойдем своим путем? Нет, нам нельзя оставить их, хотя у ученых-естественников может быть немало социальных предрассудков. [...] Если они хотят править миром, то должны узнать и, несомненно, еще узнают гораздо больше о политике и социальных отношениях. Они, возможно, больше нас находятся под впечатлением важности социальных последствий использования естествознания.

Нельзя уйти и от вопроса о том, существует ли какая-то связь между психологическими и биологическими различиями и системами правления. Природа и распределение равенства людей исследуются

внастоящее время психологами, и политология не может уйти от изучения возможностей в развитии психологии, а опрометчивость части поборников активного применения I.Q. не может увести от осознания серьезности всех связанных с этим проблем.

Влияют ли современные научные доктрины наследственности и евгеники на основы нашего политического и экономического порядка? Чайлд в своих разработках физиологических основ поведения и Херрик в исследованиях неврологических основ поведения животных подняли немало интересных проблем, граничащих с политическим поведением. Какое отношение они имеют к нашим поискам политических истин?

Какое влияние оказывают науки о Земле, такие, как геология и география, на проблемы политики? Какова роль окружающей среды в совокупном продукте правления? В чем сойдутся генетик, специалист по вопросам окружающей среды, исследователь проблем социального и политического контроля, как они объединят результаты своих изысканий и начнут поиски новых?

Что делать с разветвленными представлениями, открывающимися на заднем плане нашего социального мышления? Мы знакомы с экономической интерпретацией политики, но разве нет и других, не менее значимых, но неисследованных сфер? Доктор Мэйо, мне кажется,

11

сказал бы, что если человек — ярый радикал или реакционер, то с ним лучше не спорить, а отправить в клинику. Навязчивую идею или истерию можно отнести за счет спазма прямой кишки или нарушенного солевого баланса, кровяного давления или отсутствия «необходимого синтеза» или какой-то другой медико-психологической причины столь красочно описанного здесь типа. Как влияют утомление, диета, чувства на политическое мышление и действия? Рано или поздно мы обнаружим, что необходимо обращаться к самым разным сферам политического мышления, определяя их отношение к политическому поведению и контролю. Этот процесс можно отложить, но ненадолго.

Можно ли с помощью этих новых элементов и разрабатываемых материалов создать науку о политическом или, в более широком смысле, о социальном поведении? Возможно, и нет, учитывая их неразработанность, но, заглянув немного вперед, мы обнаружим немало интересных возможностей.

В любом случае совершенно ясно, что надо пересмотреть основные проблемы политической организации и поведения в свете новых открытий и тенденций; вновь проанализировать природу народного правления, характер и сферу общего интереса в управлении и методы его использования; надо призвать науку, которая может вызвать войну, покончить с ней. Механизм и процессы политики должны стать объектами более тщательного, чем раньше, анализа, с более широким охватом проблем и под разными углами зрения.

Все логическое обоснование и методы правления определяются в наши дни, с одной стороны, людьми типа Ленина, Муссолини, Ганди, с другой — типа Эйнштейна, Эдисона. Из какого материала будет соткана политическая ткань следующей эпохи, как не из более интеллектуального, научного понимания и оценки процессов социального и политического контроля? Если не смогут помочь ученые, то найдется немало волонтеров, которые предложат свои услуги, но некоторые из них могут быть и упрямыми, и жесткими.

Важно то, что политология и другие общественные науки ориентируются друг на друга, что обществознание и естествознание идут рука об руку, объединяя свои усилия и решая величайшую задачу, когда-либо стоявшую перед человечеством, — рациональное познание и контроль за поведением людей.

Некоторые попытаются доказать, что значительная интенсификация и расширение сфер исследования нереальны, т. е., короче говоря, новая интеграция маловероятна. Возможно, это и так. Под

12

силу ли одному человеку одновременно обладать необходимыми познаниями в области права, политики, медицины, психологии, экономики, социологии, статистики и т.д.? Действительно, реально ли это? Однако можно ли быть сведущим в вопросах политики

иодновременно невеждой в основных проблемах человеческого поведения? Дилемма политики — одна из характерных черт нашего времени, а возможно, само время попросту невероятно. Одна из основных трагедий наших дней — высокая специализация знаний

иотсутствие сплоченности в вопросах высшей мудрости. Но данная проблема присуща не только политике, она касается всей современной жизни. Не зная ответа на. этот вопрос, отмечу, что есть два пути: продолжать жить в неведении либо стремиться ‘к знаниям. Второй путь труден, но неизбежен.

Вконце концов люди, подготовленные в рамках какой-то одной специальной технологии, но на основе широких контактов с другими отраслями знания, легко найдут путь в современном лабиринте. Мы придем к выводу, что надо начинать раньше и продолжить социальную подготовку. [...]Свободный дух, взгляд в будущее, освобождение от ставших тесными границ, огромные творческие возможности технологии, повышение результативности исследований, решение жизненно важных проблем, взвешенные утверждения, более интенсивный характер исследования насущных вопросов, тесные контакты с другими общественными и естественными науками — все это позволит сделать чисто политическое важнейшим средством интеллектуального влияния на прогресс человечества, обеспечит сознательный контроль над его эволюцией. В любом случае это задача не одного дня.

Печатается по: Мерриам Ч.Э. Новые аспекты политики. // Со- циально-политический журнал. – 1996. – № 5.

Вопросы к тексту:

1.В чём видит достижения политического знания Ч. Мерриам за последние сто лет?

2.Какие трудности возникают перед политическими науками по мере их развития в обществе?

3.Какие интеграционные явления происходят в политической науке?

4.Почему необходима интеграция естественных и общественных наук?

5.Как связаны политическая и экономическая науки?

13

Р. Челлен. О политической науке, ее соотношении с другими отраслями знания и об изучении политического пространства

О саморефлексии политики

[Политической науке], вне всякого сомнения, присущ момент саморефлексии (sjālfbesinningens stund), когда мысль стремится назад к выявлению собственной проблематики, своих задач и исходного пункта. Предчувствие подсказывает нам, что этот миг уже настал, поскольку великий общественный кризис, затронувший весь мир, проявился в усилении внимания к государствоведческой проблематике. <…>

Если политическая наука пока не превратилась в полноправную дисциплину в общей системе народного просвещения и не стала звеном в системе аттестационных экзаменов высшей школы, то <…> причину тому я вижу в официальном воззрении на ее предмет. <…>

Согласно данному воззрению государство в принципе и в первую очередь является субъектом права. Понятие государства создает именно конституция и ничто иное. Следовательно, наука о нем есть не более чем наука о конституции. Но эта дисциплина уже изучается в высшей школе наюридическихфакультетахврамкахкурсагосударственногоправа.Относящаяся к гуманитарной области знания политическая наука пытается отделитьсебяотправаихотькак-тообозначитьсобственноесвоеобразие, совместив перспективу своего развития с историей или выразив ее в метафизическомпонятии. Нотемсамымонавторгаетсявзаконныеобласти двухдругихнаук—историии(практической)философии.Вкачествеги- брида этих трех <…> без сердцевины и четко очерченного предметного поля наука политики влачит жалкое существование в сообществе других наук. Но стоит ли тогда удивляться тому, что ей не удалось добиться от общественного мнения того внимания, которое уделяется самостоятельным наукам с собственными предметом и методами исследования? <…>

Итак, следует констатировать, что традиционный для нашей страны взгляд на предназначение политической науки не дает ей обрести то, что по праву ей принадлежит. Но прежде чем возлагать вину за подобное состояние дел на отечественных администраторов этой науки, необходимо вспомнить, что в данном случае они лишь выражают общее мнение,распространенноедажевтакназываемыхбольшихкультурных странах. Если государство — это юридический факт, то, соответственно, наука о государстве — это правовая наука. Подобное представление характерно для нашей эпохи, оно даже не оспаривается ввиду его само-

14

очевидности. Перед нами всеобщий, а не исключительно национальный предрассудок. <…>

Как бы нам ни хотелось представить науку чем-то величественно бесстрастным (oberőrd majestet), отстраненным от любых веяний эпохи, вряд ли от нас может ускользнуть ее фактическая зависимость от них. Силы, выраженные в этих веяниях, неизбежно распространяясь вглубь

ивширь, самым решительным образом влияют на науку, способствуя манипулированию ею. Из положения руководителя политическая наука охотно переходит на роль обычного клерка. Каково современное государство, таково и государствоведение, которому трудно избежать

искушения быть скорее апологией случайно реализованных форм, нежели чистым отражением самой идеи государстваiv. Но тем более необходимо, чтобы оно по крайней мере не останавливалось в развитии согласно собственному предназначению.

Довольно впечатляющее зрелище — наблюдать, как идея государственной власти движется во времени, то поглощая собой сферу интересов индивида, то отступая перед нею. Мощный волновой ритм этого движения в целом совпадает с циклами всеобщей истории. Так, мы видим эту идею вполне сформированной в период взлета государственности в античном мире, а затем истонченной в деятельности средневековых корпораций, снова достигшей кульминации при абсолютизме

иопять угнетенной в эпоху индивидуалистического либерализма, под знаком которого прошло все XIX столетие. Разгадка нынешнего официального взгляда на политическую науку состоит в том, что мы все еще держимся за теоретическое оправдание последнего исторического проявления идеи государства.

Действительно, знаменитая «манчестерская школа» минимизаторов («the minimisers»), восходящая к учению Локка и Канта, хотела бы видеть в государстве лишь «полицейского» гаранта правопорядка. Но с утверждением формального права данная цель себя уже исчерпала, особенно после того как индивид превратился в фактор позитивного государственного развития. Ведь на практике подобное государство — не более чем юридически-административный факт, «насупленный и не-

учтивый господин, сидящийv за служебным окошком», как выразился однажды Анатоль Франс .

Можно ли отрицать, что это определение в известной степени применимо и к шведскому государству XIX в.? Прямое и роковое свидетельство тому <…> мы находим в давно утвердившейся фактической монополии юридических факультетов на подготовку кадров для нашего

15

чиновного корпуса. <…> Если деятельность государства в значительной мере ограничивается надзором за соответствием реальности изданным нормативным предписаниям, то образование заключается в изучении этих нормативных предписаний, не более того. Служить государству — значит служить праву, и точка!

<…> Подобно кольцу, которое стало слишком узким для пальца, наша традиционная наука о государстве должна быть расширена. Это необходимо самой науке, дабы теория не оказалась столь же серой, как тень от живого зеленого дерева, под сенью которого эта наука находится. Это необходимо и народу, который сегодня, как никогда прежде, нуждается в данном элементе системы просвещения. Получив всеобщее избирательное право, шведский народ уже не может уклоняться от современного политического образования.

Печатается по: Челлен Р. О политической науке, ее соотношении с другими отраслями знания и об изучении политического пространства / Полис. – 2005. – № 2. – С. 115–126.

Вопросы к тексту:

1.Чем отличается политическая наука от государствоведения?

2.В чём состоит предмет изучения политологии по мнению Р. Челлена?

Д. Истон. Политическая наука в Соединенных Штатах: прошлое и настоящее

Политологию определяли разнообразными способами — как науку к власти, о монополии на легитимное применение силы, о достойной жизни, о государстве и т. д. Если что-то и характеризует западную политологию в целом, так это отсутствие консенсуса по поводу исчерпывающего определения ее предмета. По причинам, подробно описанным в другой моей работе (Easton, 1981), я предпочитаю определять политологию как науку о том, каким образом принимаются решения, затрагивающие все общество, и почему эти решения считаются обязательными большинством людей в большинстве случаев. Нас, как политологов, интересуют все те действия и социальные институты, которые имеют более или менее прямое отношение к принятию, претворению в жизнь и последствиям властных решений (Easton, 1981). Чтобы понять политическую жизнь,

16

следует обратиться к изучению властного распределения ценностей (ценных вещей) в обществе. <…>

К концу XIX в. в зарождавшейся политической науке господствовало убеждение, что стоит только описать законы, управляющие распределением власти в политических системах, и мы получим правильное понимание функционирования политических институтов. Политологи исходили из предположения о практически полном соответствии между конституционными и правовыми уложениями, касающимися прав

ипривилегий носителей государственных должностей, и их реальными политическими действиями.

Методологической особенностью традиционного этапа было стремление к описанию политических процессов и сбору соответствующей информации, ане ксозданиювсеобъемлющих теорий, объясняющих их закономерности. В действительности, однако, исследовательская практика подспудно направлялась теоретическими соображениями. Во многом неосознанно большинство политологов того времени фактически проводили мысль о том, что политический процесс — это гигантский механизм принятия решений. Как выразился один из представителей данного направления М. Фэйнсод, решения есть производное «парал-

лелограмма сил» (Fainsod, 1940). <…>

Термины «бихевиоризм» и «бихевиорализм», хотя и происходят от одного английского слова behavior, имеют мало общего между собой, и их не надо путать. Политология никогда не была «бихевиористской» — даже в период расцвета бихевиоралистского направления. Термин «бихевиоризм» относится к особой теории человеческого поведения в психологии, выдвинутой в работах Дж. Б. Уотсона. Я не знаю ни одного политолога, который придерживался бы этой доктрины. Мне не приходилось встречать среди своих коллег (хотя, возможно, таковые имеются) и сторонников психологической теории Б. Ф. Скиннера, основателя «оперантной» школы в психологии и современного наследника Уотсона. <…>

Бихевиоралистский этап в развитии политологии отличается от предшествовавших по целому ряду параметров (Easton, 1962). Вопервых, бихевиорализм исходит из того, что человеческое поведение имеет распознаваемые единообразные характеристики, которые, вовторых, могут быть выявлены эмпирическим путем. В-третьих, ему присуще стремление к использованию более строгих методов сбора

ианализа информации… В-четвертых, бихевиоралисты были в гораздо большей степени, чем их предшественники, склонны к теоретическим

17

изысканиям. Поиск систематических объяснений, основанных на объективном наблюдении, привел к изменению самого понятия теории. В прошлом теория традиционно имела философский характер. Главной ее проблемой было достижение «достойной жизни». Позднее теория приобрела по преимуществу историческую окраску и ее целью стал анализ происхождения и развития политических идей прошлого. Бихевиоралистская­ же теория была ориентирована на эмпирическое применение и видела свою задачу в том, чтобы помочь нам объяснять, понимать и даже, насколько это возможно, предсказывать политическое поведение людей и функционирование политических институтов.

Основные усилия теоретиков бихевиоралистского периода были направлены именно на разработку эмпирически ориентированных теорий, которые могли бы применяться на разных уровнях анализа. Так называемая теория среднего уровня должна была, по их замыслу служить средством разработки теорий, охватывающих крупные разделы дисциплины. Например,теорияплюрализмавластипородилатеориидемократических систем, игр и общественного выбора (Riker, Ordeshook, 1973).

В то же время предпринимались усилия по разработке более широких, так называемых общих теорий. Они были призваны обеспечить наиболее всеобъемлющее понимание политической системы. Важнейшими попытками такого рода были структурно-функциональная теория и системный анализ (Easton, 1981). <…>

Постбихевиоралистский этап

То, что я называю постбихевиоралистской революцией (подобное определение следующего этапа развития политологии стало уже общепринятым), началось в 1960-е гг. и продолжается по сей день (Easton, 1969). Характерной чертой этого этапа стало глубокое разочарование в итогах бихевиорализма. Но научный метод в политологии не был отвергнут. Скорее, существенно изменилось наше понимание того, какова природа науки, и даже к нынешнему дню его нельзя признать устоявшимся. <…>

Снова была признана известная познавательная ценность нестрогих методов, применявшихся ранее, равно как и метода интерпретативного понимания (verstehen), разработанного на рубеже XIX–XX вв. Максом Вебером. Наблюдалось и возрождение

марксизма как альтернативного подхода к развитию обществозна-

ния (Oilman, Vernoff, 1982; Poulantzas, 1973). <…>

Но сегодня трудно сказать, что это значит — изучать политику, да и сам этот вопрос волнует ученых куда меньше, чем в прошлом. Концеп-

18

ция политологии как науки о государстве, вытесненная после Второй мировой войны идеей политической системы, ныне возродилась снова. Параллельно, по крайней мере в американской политологии, произошло возрождение марксистских и постмарксистских подходов (Easton, 1981), в которых понятие государства, естественно, играет центральную роль. <…>

Восновном, однако, американская политология движется в иных направлениях. По-прежнему сохраняется присущий бихевиоралистскому этапу интерес к поведению избирателей и носителей различных видов власти — судебной, законодательной, административной и исполнительной, а также к группам интересов, партиям, проблемам развития

ит.д. Но в постбихевиоралистский период возникла и новая исследовательская тематика, отражающая растущее стремление осмыслить новые, свойственные этому периоду проблемы, такие как загрязнение окружающей среды, этническое, расовое и социальное равенство, равноправие полов, ядерная угроза и т.д. <…>

Наиболее бросающаяся в глаза инновация — не имеющее аналогов в прошлом изменение исследовательских подходов произошло недавно в другой области, которую я назвал бы когнитивной политологией. Возникновение­ этой отрасли политологии отражало стремление

котказу от интерпретации политических явлений как производных полностью бессознательного процесса, т.е. деятельности социальных сил, влияющих на решения и поступки политических акторов и институтов.

Исходное допущение когнитивной политологии состоит в том, что политическое поведение имеет важную рациональную составляющую. Это допущение можно толковать двояким образом: либо в том смысле, что люди действительно поступают рационально, либо в том смысле, что их поведение лучше поддается объяснению, если мы исходим из посылки о его рациональности.

Вто время как результатами эмпирических социальных исследований являются основанные на наблюдениях обобщенные суждения о поведении, продукт когнитивной политологии — модели того, как люди действуют (или должны действовать) в различных обстоятельствах при условии рациональности их действий. Иными словами, результаты когнитивных исследований выражаются в виде моделей рационального выбора, теории игр или других вариаций так называемых моделей с рациональным актором (Downs, 1957; Kramer, Hertz-berg, 1975; Riker, Ordeshook, 1973; Taylor, 1975). Некоторые политологи считают, что эти

19

построения отражают лишь гипотетически рациональное поведение индивидов. Значение моделей сводится, таким образом, к возможности сравнить реальное поведение с гипотетическим и попытаться объяснить отклонения. Другие ученые убеждены, что люди и в действительности ведут себя так, как следует из моделей. Тогда допущение о рациональности относится к реальности (Riker, Ordeshook, 1973). Есть и такие политологи, для которых предписанное рациональными моделями поведение соответствует определенным нормам, следование которым желательно само по себе. Таким образом, рациональные модели могут описывать чисто формальные структуры рационального поведения, реальные стратегии выбора или же желательные стратегии, если ценится рациональность как таковая.

Рациональный подход внес важный вклад не только в эмпирически ориентированные исследования, но и в политическую философию. Рациональное моделирование оживило ее. По причинам, о которых говорилось выше, на бихевиоралистском этапе развития политологии изучение моральных проблем практически сошло на нет. Ценности считались простым выражением предпочтений (подход, по сей день господствующий в экономической науке). На современном, постбихевиоралистском, этапе попытки показать, что у моральных доводов и суждений есть рациональные основы, возобновились. Толчком для возобновления усилий в этой области во многом послужила работа Джона Роулза «Теория справедливости» (Rawls, 1971), автор которой находился под сильным влиянием методик экономического моделирования и теории игр. Исходя из допущения о рациональности человеческих действий, Роулз попытался выделить достоверные и явные критерии справедливости. Сходные представления о рациональности послужили основой для разработки этических теорий, касающихся равенства, свободы, справедливости в международных отношениях, легитимности и т. д. (Beitz, 1979; Elster, 1986; Fishkin, 1982; Lehrer, Wagner 1981).

Новый подход получил распространение не только в политической философии. Его применению в этой области предшествовало — и способствовало — использование моделей с рациональным актором при изучении электорального поведения и общественного выбора. Как исследовательская техника он проник и в другие области политологии. По своей сути данный подход является слепком с теоретических подходов современной экономической науки и не гнушается прямым заимствованием экономических теорий для объяснения политических ситуаций

(Downs, 1957; Kramer, Hertzberg, 1975).

20