Политология. Часть I. Хрестоматия

Вопросы к тексту:

1.Как влияют пропорциональная и мажоритарная системы на консенсусную форму демократии?

2.Каковы недостатки и преимущества демократий президентского и парламентского типа?

3.Каковазависимостьэкономическогоразвитиястраныотвыбранной формы демократии?

Л. Даймонд. Прошла ли «третья волна» демократизации?

Осмысление понятия демократии

Для того чтобы проследить, как протекает процесс развития демократии, и понять его причины и следствия, необходим высокий уровень концептуальной ясности относительно содержания термина «демократия». К счастью, сегодня (в отличие, например, от 1960-х и 1970-х гг.) большинство исследователей видят в демократии систему политической власти и не обусловливают ее наличием каких бы то ни было социальных или экономических характеристик. В чем они до сих пор расходятся фундаментально (хотя не всегда открыто), так это в вопросе о диапазоне и масштабах политических атрибутов демократии.

Родоначальником минималистских дефиниций является И. Шумпетер, определявший демократию как систему «достижения политических решений, при которой индивиды обретают власть решать путем конкурентнойборьбызаголосанарода».Кчислутех,ктопозаимствовал восходящий к Шумпетеру тезис об электоральном соперничестве как о сущности демократии, безусловно относится и Хантингтон. Наибольшее влияние среди подобных «доработанных» определений приобрела выдвинутая Р. Далем концепция «полиархии», которая предполагала не только широкую политическую конкуренцию и участие, но и солидные уровни свободы (слова, печати и т. п.) и плюрализма, позволяющие людям вырабатывать и выражать свои политические предпочтения значимым образом.

Современные минималистские концепции демократии — далее я буду именовать их электоральной демократией (в отличие от демократии либеральной) — обычно признают потребность в некоем наборе гражданских свобод, необходимых, чтобы состязательность и участие имели реальный смысл. Вместе с тем, как правило, они не уделяют большого внимания предполагаемым базовым свободам и не пытаются

161

включить их в число реальных критериев демократии. Как отмечают Колльер и Левицки, в последние годы минималистские определения демократии подверглись существенной доработке, с тем чтобы исключить из категории демократических те режимы, где значительные сферы принятия решений «зарезервированы» за военными (или бюрократией, олигархией), не подотчетными выборным должностным лицам. (Именно из-за наличия таких сфер некоторые государства, прежде всего Гватемала, нередко квалифицируются в качестве «псевдо-» или «квазидемократий».).

Насколько крупными должны быть дискриминируемые меньшинства и насколько явными — их подавление и маргинализация, чтобы политическая система лишилась права называться полиархией, или, используя мою терминологию, либеральной демократией? Следует ли дисквалифицировать Турцию за ту неразборчивость, с которой она использовала насилие для подавления отличавшегося своей беспощадностью курдского восстания, а также за традиционные для нее ограничения (недавно смягченные) на мирное выражение политической и культурной идентичности курдов? Должны ли мы исключить из числа либеральных демократий Индию в связи с нарушениями прав человека, которые допустили ее силы безопасности в сепаратистском Кашмире, или Шри-Ланку — за проявления жестокости с обеих сторон

входе подавления сецессионистского выступления тамильских партизан; или Россию — за ее варварскую войну против стремящейся к отделению Чечни; или Колумбию — за междоусобную войну с торговцами наркотиками и с левацкими партизанами и необычайно высокий уровень распространения политических убийств и других нарушений прав человека? Разве не имеют эти политии права защищать себя против ожесточенных мятежей и террора сепаратистов? Оказывается ли

врезультате демократия урезанной — несмотря на то, что в названных странах проводятся действительно конкурентные выборы, приведшие

впоследние годы к чередованию находящихся у власти партий? Как будет показано ниже, аналогичные вопросы можно задать по отношению ко всевозрастающему числу стран, которые сегодня, как правило, считаются «демократическими».

Согласно минималистскому (электоральному) определению, все пять упомянутых выше стран должны быть отнесены к демократиям. Но при использовании более жестких критериев, предполагаемых концепцией либеральной демократии, ситуация меняется. Во всех этих странах наблюдаются довольно существенные ограничения политиче-

162

ских прав и гражданских свобод, достаточные для того, чтобы в последнем «Сравнительном обзоре свободы» — ежегоднике, публикуемом по результатам общемировых обследований состояния политических прав

игражданских свобод, проводимых Домом Свободы, — ни одна из них не была включена в категорию «свободных».

Либеральная демократия и псевдодемократия

Вкакой мере требования, [предъявляемые к политической системе] концепцией либеральной демократии, превосходят показатели, установленные в описанных выше минималистских (формальных) и промежуточных концепциях? Во-первых, помимо регулярной, свободной

ичестной электоральной конкуренции и всеобщего избирательного права для либеральной демократии обязательно отсутствие сфер, «зарезервированных» для военных или каких-либо других общественных

иполитических сил, которые прямо или опосредованно неподконтрольны электорату. Во-вторых, наряду с «вертикальной» ответственностью правителей перед управляемыми (наиболее надежным средством ее обеспечения являются регулярные, свободные и честные выборы) она предполагает «горизонтальную» подотчетность должностных лиц друг другу, что ограничивает свободу исполнительных органов и тем самым помогает защитить конституционализм, власть закона и консультационный процесс. В-третьих, она заключает в себе огромные резервы для развития политического и гражданского плюрализма, а также индивидуальных и групповых свобод.

Конкретно либеральная демократия обладает следующими свойствами:

1.Реальная власть принадлежит — как фактически, так и в соответствии с конституционной теорией — выборным чиновникам и назначаемым ими лицам, а не свободным от контроля [со стороны общества] внутренним акторам (например, военным) или зарубежным державам.

2.Исполнительная власть ограничена конституционно, а ее подотчетность обеспечивается другими правительственными институтами (независимой судебной властью, парламентом, омбудсменами, генеральными аудиторами).

3.В либеральной демократии не только не предопределены заранее результаты выборов, не только при проведении последних велика доля оппозиционного голосования и существует реальная возможность периодического чередования партий у власти, но и ни одной придерживающейся конституционных принципов группе не отказано в праве создавать свою партию и принимать участие в избирательном процессе (даже

163

если «заградительные барьеры» и другие электоральные правила не позволяют малым партиям добиваться представительства в парламенте).

4.Культурным, этническим, конфессиональным и другим меньшинствам, равно как и традиционно дискриминируемым группам большинства не запрещено (законом или на практике) выражать собственные интересы в политическом процессе и использовать свои язык и культуру.

5.Помимо партий и периодических выборов имеется множество других постоянных каналов выражения и представительства интересов

иценностей граждан. Такими каналами являются, в частности, разнообразные автономные ассоциации, движения и группы, которые граждане свободны создавать и к которым вправе присоединяться.

6.В дополнение к свободе ассоциации и плюрализму существуют альтернативные источники информации, в том числе независимые средства массовой информации, к которым граждане имеют неограниченный (политически) доступ.

7.Индивиды обладают основными свободами, включая свободу убеждений, мнений, обсуждения, слова, публикации, собраний, демонстраций и подачи петиций.

8.Все граждане политически равны (хотя они неизбежно различаются по объему находящихся в их распоряжении политических ресурсов), а упомянутые выше личные и групповые свободы эффективно защищены независимой, внепартийной судебной властью, чьи решения признаются и проводятся в жизнь другими центрами власти.

9.Власть закона ограждает граждан от произвольного ареста, изгнания, террора, пыток и неоправданного вмешательства в их личную жизнь со стороны не только государства, но и организованных антигосударственных сил.

К перечисленным элементам либеральной демократии по большей части и сводятся критерии, которыми руководствуется Дом Свободы в его ежегодных обзорах состояния свободы на планете. Два измерения свободы — политические права (состязательность, оппозиция и участие) и гражданские свободы — оцениваются по семибалльной шкале, где 1 обозначает наибольшую степень свободы, a 7 — наименьшую. Страны, в среднем набравшие 2,5 или менее баллов по двум измерениям, считаются «свободными»; те, чьи средние баллы составляют от 3 до 5,5, — «частично свободными»; а те, которые имеют более 5,5 баллов, — «несвободными» (при определении статуса стран, чей средний балл составляет 5,5, проводятся дополнительные расчеты по получившим наивысшие баллы базовым показателям).

164

Причисление к категории «свободных» в обзоре Дома Свободы является наилучшим из имеющихся эмпирических индикаторов либеральной демократии. Разумеется, как это всегда бывает при работе с многомерными шкалами, при определении пороговых величин, фиксирующих водораздел между тремя типами стран, неизбежен элемент произвольности. И все же даже между средними показателями 2,5 и 3 прослеживаются существенные различия. Так, в обзоре за 1995–1996 гг. все девять стран со средним баллом 2,5 (самый высокий балл, при котором страна продолжает считаться «свободной») получили оценку 2 по политическим правам и 3 — по гражданским свободам. Между тем переход от оценки 2 к оценке 3 в сфере политических прав сигнализирует о серьезных изменениях: он, как правило, указывает на заметно более выраженное влияние военных в политике, на электоральное и политическое насилие или нерегулярность проведения выборов и тем самым — на значительно меньшую свободу, честность, охват и содержательность политического соревнования. Оценку 3 по политическим правам и гражданским свободам имеют, например, Сальвадор, Гондурас, аВенесуэла,гдебесконтрольностьибезнаказанностьвоенных,равнокак

иполитическийшантаж,привеливпоследниегодыкснижениюкачества демократии. Различие между оценками 2 и 3 по гражданским свободам также весьма показательно: в получивших более высокий балл странах можно найти хотя бы одну сферу — скажем, свобода слова или печати, недопущение террора и произвольных арестов, свобода объединения

инезависимость ассоциаций, — где свобода значительно стеснена.

Промежуточные концепции, расположенные в пределах континуума между электоральной и либеральной, прямо включают в число критериев демократии базовые гражданские свободы (право на открытое выражение [своих взглядов] и свободу объединения), но все еще допускают серьезные ограничения прав граждан. Такие режимы (далее я буду называть их псевдодемократиями) могут обладать многими конституционными характеристиками электоральной демократии, в них легально действуют оппозиционные партии, однако они лишены такого непременного для демократии качества, как наличие поля для относительно честного [электорального] соперничества, способного привести к отстранению от власти правящей партии.

Имеется множество разновидностей псевдодемократий (в используемом здесь значении). К их числу относятся «полудемократии», сближающиеся с электоральными демократиями по уровню плюрализма, конкурентности и гражданских прав, равно как и «системы с гегемонистской

165

партией» (подобные Мексике до 1988 г.), в которых институционализированная правящая партия широко использует принуждение, патронаж, контрольнадсредствамимассовойинформацииидругиесредства,чтобысвести оппозиционные партии до положения заведомо второстепенных сил. Кроме того, понятие «псевдодемократия» охватывает многопартийные электоральныесистемы,гденедемократическоегосподствоправящейпартии выражено довольно слабо и оспаривается (как в Кении), а также аналогичного рода системы, находящиеся в процессе разложения и перехода

кболее конкурентной модели (как в Мексике сегодня), и персоналисткие

иплохо институционализированные режимы (как в Казахстане).

От режимов, относящихся к категории авторитарных, псевдодемократии отличаются именно тем, что терпят существование оппозиционных партий.

Если подходить к демократии с эволюционных позиций, т.е. рассматривать ее как систему, которая возникает не сразу, а по частям (отдельными фрагментами), причем ни время, ни последовательность появления таких фрагментов жестко не фиксированы, тогда [следует признать, что] наличие легальных оппозиционных партий, которые могут состязаться за власть и завоевывать места в парламенте, a также более широкого пространства для гражданского общества (как правило, характерного для псевдодемократий) создает важные основы для будущего демократического развития.

Печатается по: Даймонд Л. Прошла ли «третья волна» демократизации? // Полис, 1999. – № 1. – С. 10–11, 16–24.

Вопросы к тексту:

1.Опишите электоральную и либеральную дмократии в трактовке Л. Даймонда?

2.Чем отличаются псевдодемократии от электоральной и либеральной демократии?

Л. Даймонд. Развивающаяся Демократия: На пути к Консолидации

Глобальная перспектива

Начиная с апреля 1974 года, когда португальские военные свергли салазаровско-каетановскую диктатуру, количество демократических государств в мире умножилось драматическим образом.

166

До начала этой глобальной тенденции, названной Сэмюэлем Хантингтоном «третьей волной» распространения демократии, существовало около сорока демократических государств. В конце 1970-х и в начале 1980-х годов, по мере того как несколько государств совершили переходы от авторитарного (преимущественно военного) к демократическому правлению, это число увеличилось. В середине 1980-х годов темпы глобальной демократической экспансии заметно ускорились. К концу 1995 года в мире существовало уже то ли 117, то ли 76 демократических государств. Цифра зависит от того, каким мы пользуемся стандартом: минималистским электоральной демократии, благодаря которой люди могут избирать своих лидеров посредством регулярных, свободных и справедливых многопартийных выборов, или более существенным стандартом либеральной демократии, которая гарантирует индивидуальные свободы и гражданский плюрализм посредством институциональной системы тормозов и противовесов и твердого господства закона.

С 1995 года количество электоральных демократий, в сущности, остается без изменения. Это означает, что третья волна демократизации приблизилась к некоему пределу. В ближайшие годы главная задача будет заключаться в том, чтобы добиться консолидации и углубления новых, переживающих трудности демократий, предотвратив, таким образом, третью откатную волну демократических крушений. Но что можно сказать относительно более долгосрочных перспектив? Возникнет ли четвертая волна демократизации? И если возникнет, то каким образом, когда и почему?

Ирония состоит в том, что сам размах третьей волны может создать мрачные перспективы для четвертой. Почти все страны, которые имели благоприятные экономические, социальные и культурные условия для возникновения демократии, демократизировались. Большинство тех стран, которые не претерпели демократизацию, не выглядят многообещающими кандидатами на демократический переход в течение одного или двух следующих десятилетий. В нескольких из наиболее репрессивных стран мира, особенно в Ираке, Сирии, Ливии, Северной Корее и на Кубе, осуществление даже умеренной политической либерализации, вероятно, потребует смерти или ниспровержения долгие годы правивших там тиранов или их клик. Если не считать Кувейт, то богатые нефтью монархии Персидского залива во главе с Саудовской Аравией пока проявили мало склонности к какой-либо политической открытости.

167

Для большей части из тех 53 государств, которые оцениваются группой экспертов-наблюдателей из «Freedom House» в качестве «несвободных», перспективы для демократизации в ближайшее время кажутся мало обнадеживающими. К 49 из этих государств применима одна или более из трех следующих характеристик (ко многим из них применимы две, а к нескольким и все три):

–преобладание мусульманского населения и часто наличие сильного давления со стороны исламского фундаментализма;

–глубокие этнические расколы при отсутствии какой-то одной доминирующей этнической группы, к которой принадлежало бы более двух третей населения;

–наличие неокоммунистических или посткоммунистических режимов с сильными пережитками разветвленного однопартийного доминирования.

Кроме того, «несвободные» государства являются непропорционально бедными. Сама по себе бедность не препятствует демократическому развитию, но она существенным образом сокращает среднюю продолжительность жизни демократии, особенно при отсутствии устойчивого экономического роста.Всочетании содной или сбольшим числом других указанных выше характеристик бедность значительно снижает перспективы демократии.

Конечно, не исключена возможность сюрприза. Немногие, например, предвидели крах советского и восточноевропейских коммунистических режимов и подъем демократии в России. В равной мере немногие специалисты по Азии предсказывали в середине 1990-х годов, что индонезийский президент Сухарто будет с позором отстранен от власти.

Некоторые из наиболее репрессивных режимов в мире довольно хрупки. Если широкий внутренний кризис охватывает экономику или общество, а также если исчезает международная поддержка или терпимость, они оказываются незащищенными от разрушения.

Бирма и Нигерия имели четко выраженные демократические движения,пользовавшиесягорячейподдержкойвобществе.КаквНигерии, где внезапная смерть военного диктатора Сани Абачы в июне 1998-го открылапутьдляуходавоенныхотвластиивозвращениякгражданскому, демократическому правлению, так и в Бирме некоторое сочетание внутренней мобилизации, раскола в правящей элите и международного давления смогло вызвать демократические перемены. Действительно, авторитарные режимы в Кении и Камеруне были оттеснены в оборону

168

и почти опрокинуты внутренним и международным давлением в начале 1990-х годов. В ближайшие годы они в определенный момент столкнутся с новыми и серьезными вызовами.

Никто не способен с уверенностью предсказать, где и когда комбинация непредвиденных событий, разногласий внутри режима и массового протеста сможет начать игру демократического перехода. Таким образом, элемент неожиданности оправдывает некоторое широкое распределение усилий, способствующих демократии: осуждение репрессий, поощрение демократической оппозиции и создание основ для плюрализма в как можно большем числе недемократических государств. Это увеличивает шансы на то, что кризисы авторитарных режимов приведут к демократии.

Поскольку большая часть усилий, содействующих развитию демократии в сегодняшних авторитарных режимах, в лучшем случае создаст почву для более долгосрочных политических изменений, их стратегическая цель должна состоять в том, чтобы постепенно закладывать основы рыночных экономик, ограничения центров власти, господства закона, более самостоятельных гражданских обществ и возрастающего развития конкурентоспособных избирательных процессов. Для стран типа Китая, в которых экономический рост обещает привести к появлению в следующем поколении лучше образованного, более информированного, разнообразного и напористого общества, усиливающаяся демократизация выглядит реалистической перспективой и вполне логичным объяснением долгосрочной вовлеченности со стороны утвердившихся, богатых демократий.

В действительности, однако, долгосрочная перспектива может быть не столь уж долгосрочной. Если предположить, что Китай и Индонезия сохранят относительно высокие темпы роста доходов на душу населения (в среднем 4,5% ежегодно), то можно проектировать, что к 2020 году доходы на душу населения составят там (в долларах 1990 года) 6600 и 8800, соответственно. Подобные уровни дохода находятся в пределах от средних до верхне-средних величин и соответствуют тому уровню экономического развития, на котором произошли многие демократические переходы третьей волны, включая Tайвань, Южную Корею, Испанию и Чили.

Поиск более демократического мира

Демократам во всем мире все в большей степени свойственно представление о мировой системе как о демократической в двух смыслах: во-первых, как о системе, состоящей из свободных обществ и демокра-

169

тических государств, и, во-вторых, как о системе, в рамках которой отношения между государствами и среди народов определяются законом

иобщими принципами приличия и справедливости. Постепенно возникает развивающаяся международная архитектура коллективных учреждений и формальных соглашений, лелеющая как принципы демократии

иправ человека, так и легитимность международных действий, направленных на их совершенствование и защиту. В следующем поколении, мы обретем историческую возможность превратить в реальность подлинно демократический мир.

Достижение этой цели подразумевает решение трех основных задач: во-первых, углубления и утверждения демократии там, где она формально осуществилась; во-вторых, продолжения создания

иукрепления совместных структур и институциональных правил демократии на уровне региональных и международных организаций;

ив-третьих, поощрения многих по сути своей различных потоков изменений, которые могли бы слиться в единую четвертую волну демократизации.

Ничто из этого не может произойти само по себе. Наиболее опасным интеллектуальным искушением для демократов было бы думать, что мир с неизбежностью движется к некоему естественному конечному демократическому состоянию. Демократия может ухудшиться в любой момент своего развития; ее качество и стабильность никогда не могут считаться чем-то само собой разумеющимся. Неправильно думать, что демократия является единственной мощной и легитимной моделью правления в сегодняшнем мире. Коммунизм может быть мертв, но ленинизм продолжает жить. В Азии и в других частях мира все еще сохраняет свою мощную привлекательность то, что может быть определено как сингапурская модель, — то есть некая форма псевдодемократии, предлагающая реальную экономическую свободу при лишь слабом поверхностном лоске электорального соперничества

иконституционализма, за которым скрываются гегемонистское государство и правящая партия, прочно контролирующие и ограничивающие политическую жизнь. И даже исламская фундаменталистская модель, хотя она и начала изнашиваться в Иране, все еще сохраняет очень значительную жизнеспособность в критически важной части мира. Кроме того, существует вечная опасность фанатизма и нетерпимости. Сталкиваясь с социальными и экономическими потрясениями, демократия будет всегда бороться против той или иной формы этнического или националистического шовинизма. Если демократическому

170