Пламень

ПЛАМЕНЬ

тринах, что еще валяется в редакциях во всех городах Российской империи, что заполняет страницы складочных листков вроде «Весны».

Приняв во внимание сказанное, вы должны, читатель, посочувствовать моей растерянности. Если та малая доля, которую я держу в руках, весит фунтов десять, то где уж тут «разбирать»? Все равно всего не разберешь – жизни не хватит. Верчу в руках книги, книжки и книжищи и предаюсь самым безрадостным соображениям арифметического и статистического характера. Считаю, сколько все вместе стоит, и сколько в таком случае должен стоить фунт стихов. Выходит что-то очень дорого, так что стихи, должно быть, составляют предмет роскоши; но если так, то кто же потребляет их в таком количестве? Повсюду жалуются на обеднение, а тут вдруг оказывается наоборот: издания драгоценнейшие, украшенные воронами, венками, кошками, муарами и пейзажами; верно уж – нарасхват.

Однако позвольте представить список полузнакомых

инезнакомых поэтов; вот он:

1)Порфиров. «Стихотворения» (за 15 лет). Посмертное издание с портретом, автографом и вступительной статьей А. Коринфского, где приводятся замечательные разговоры, вроде: «Ты, кажется, работал? Я помешал тебе?» – «Нет, ничего, успею…» Так же, осмелимся напомнить, беседовал частенько с Вл. Соловьевым покойный Величко (см. его воспоминания). Не будем тревожить памяти Порфирова; его имя смутно напоминает

что-то виденное в детстве, как будто оно мелькало на страницах «Нивы».

241

Александр БЛОК

2) Alexander. «По бездорожью». Ловкие и ни к чему не обязывающие декадентские стихи, напоминающие, как большинство современных декадентских стихов, преимущественно Валерия Брюсова. Имя Alexander’a, помнится, мелькало в «Перевале» и, как всегда, там пропадало.

3) Алекс. Струве. «Kyklos». И по содержанию и по внешности – дряхлое декадентство, возбуждающее лишь отвращение. Таких книг в России мало кто не стыдился выпускать.

4)Николай Третьяков. «Сборник стихотворений». Книга первая. Оригинальничанье и признаки дурного бальмонтизма; и все-таки – банально.

5)Сергей Грустный. «В бессонные ночи». 574 сплошных страницы.

6)Александр Вознесенский. «Паутинные ткани».

Контур обольстительный, Перегибы плеч… Грудь тоскливо-нежная, Жаждущая мук.

Что уж тут «паутинного»?

7)Алекс. Колчужский. «Аккорды». 188 страниц. Поэту «грустно видеть, как гибнут посевы на некультурных полях», однако же он утверждает, что «печаль губит зачатки счастья» и что «счастлив, кто верует…» «Тепло ему на свете», не правда ли?

8)М. Топорский. «Стихотворения». 316 страниц. Рисунки Каразина.

242

ПЛАМЕНЬ

В ночи бессонные, в ночи тяжелые Думы стоят предо мной, –

говорит Топорский. Прибавим:

Пусть даже время рукой беспощадною Нам доказало, что было в них ложного!

9) Н. В. Корецкий. «Песни ночи».

«Строки его песен» – ожерелья из «слез», «песни – цветы», а «звезды» – это его «грезы». Обложка – муаровая.

10)А. М. Красовицкий. «Минуты прошлого». Автор посвящает книгу «доброжелателям и друзьям». Мы – не из их числа. Впрочем, автор говорит: «Поэтом я себя не мнил».

11)К. Талявин. «Безбурность». «Прелюдии». Стихи первые. Посвящается «К. Д. Бальмонту – отцу и поэту». «Стихи написаны в тюрьме, в одиночном заключении,

ивот почему доминирующее (?) настроение сборника – самодовлеющая безбурность» (?)

12)Вадим Гарднер. «Стихотворения». Сборник первый, как и:

13 и 14) Л. Барский и П. Лучанский. «Завязь» – интереснее других. Но, как и другие, не обещают ничего.

15)Ф. Аккерман. «Первая книга стихов». Самый интересный поэт, притом – из Тифлиса. Тифлисский Гейне:

Ниночка,

Корзиночка,

243

Александр БЛОК

Полная цветов! Душечка, Подушечка

Ссердцем, но без слов.

Ф.Аккерман уверяет:

Мой дух сидит во мне. Никто его не тронет.

А заметили вы, читатель, еще угрожающие примечания: «книга первая», «сборник первый»? Что ж теперь делать?

Смех смехом, а сколько потрачено на все это не только труда и денег, но, может быть, настоящего жара души, юношеской тревоги, которую авторы не сумели приложить решительно никуда, кроме этих книг? Когда подумаешь, так становится невыразимо жалко чего-то потерянного, невыразимо больно даже то, что сам смеешься. Но что же поделаешь? Чем подействуешь, кроме смеха? Правда, на большинство авторов, я знаю, и смехом не подействуешь. Одна юная авторша недавно писала мне в ответ на мою критику, что нет силы, «могущей остановить руку начинающего писателя».

И все это смешно до тех пор, пока не трагично: бывают разочарования, бывает отчаяние, бывает хуже того – базарный успех на полгода (мало, что ли, теперь реклам и средств для такого успеха?), и потом – еще худшее, еще более трагическое падение.

244

ПЛАМЕНЬ

А только жалеть, не бранясь и не смеясь, – какое я имею право? Ведь все это выдается за русскую литературу. И мало ли еще что…

Ноябрь или начало декабря 1908

СЕРГЕЙ ГОРОДЕЦКИЙ. РУСЬ

Если бы исполнение последней книги стихов С. Городецкого соответствовало ее замыслу, было бы уместно говорить о самом замысле, о том страшном, многоголовом чудовище, именуемом «Русью», которое из рода в род влечет и губит своих певцов.

Но исполнение не соответствует замыслу. Книга «Русь», несмотря на присутствие в ней нескольких удачных стихотворений («Весна», «Золотой Спас», «Свирель в метелях»), строф и образов («дожди ушли столбами»; гроза «просвистела» дождями; «свирельный гимн по небу плыл и падал в тихие снега на занесенные луга»), – лишена цельности. В ней нет упорства поэтической воли, того музыкального единства, которое оправдывает всякую лирическую мысль; нет и упорства работы, которое заставляет низать кольцо за кольцом в целую цепь. Это – книга переходная, полунаписанная, а потому – достойная внимания только как страница биографии талантливого поэта.

На мой взгляд, причины такой неудачи лежат в общем стремлении большинства современных писателей предавать тиснению мысли незавершенные и образы неотчетливые. Не избежал этой участи и Городецкий, вы-

245

Александр БЛОК

пускающий книгу за книгой с неестественной быстротой. Нет ничего удивительного в том, что из шести уже вышедших в свет книг его стихов и прозы можно собрать только одну книгу хороших «лицейских» стихов: Городецкий начал печататься менее трех лет назад; до прозы же всякий поэт доходит работой многих годов, чему вечным примером служит работа Пушкина.

Всякая неотчетливая лирическая мысль, стремящаяся воплотиться преждевременно, становится тенденцией; будь это заоблачный «витязь», или русский Христос, «Золотой Спас»,– тенденции не миновать, если образы не выношены. Из неотчетливости возникает тенденция в «Руси» С. Городецкого; тенденция заставляет его вопрошать: «Где сияет солнце жарче», чем на Руси? Из ряда неожиданных вопро- сов-ответов вырастает «витязь», «жених», которому все нипочем; он победоносно скачет по страницам книги (и только книги), спотыкаясь и не слушаясь стихов. Проскачет здесь – останется пустое место, там – стихи превращаются в банальность или прозу. Сколько ни засаживай поэт пустых и банальных мест разными неожиданно чувствительными «девушками-цветами»,– рано или поздно поэтическое чувство должно вернуться к нему; иными словами, он должен понять, что его скачущий «витязь» принадлежит к тем, которые давно «перевелись на Святой Руси».

Невысокая цена и лубочность издания указывают на то, что книга предназначена для широких масс. Зачем? Это – несерьезность, производящая неприятное впечатление.

Октябрь 1909

246

ПЛАМЕНЬ

М.ПРИШВИН. У СТЕН ГРАДА НЕВИДИМОГО

М.Пришвин напрасно называет свою вторую книгу «повестью». Она может быть названа путевыми «записками» точно так же, как и первая книга его «За волшебным колобком», – записки о крайнем севере России

иНорвегии.

М. Пришвин прекрасно владеет русским языком,

имногие чисто народные слова, совершенно забытые нашей «показной» и по преимуществу городской литературой, для него живы. Мало этого, он умеет показать, что богатый словарь, которым он пользуется, и вообще жизнеспособен, что богатства русского языка доселе еще далеко не исчерпаны.

Ксожалению, М. Пришвин владеет литературной формой далеко не так свободно, как языком. От этого его книги, очень серьезные, очень задумчивые, очень своеобразные, читаются с трудом. Это – богатый сырой материал, требующий скорее изучения, чем чтения; отсюда много могут почерпнуть и художник, и этнограф,

иисследователь раскола и сектантства. Для последнего особенно важна книга «У стен Града Невидимого», дневник путешествия на озеро Светлояр, ко граду Китежу, прибавляющий нечто новое к впечатлениям такого же «дневника» 3. Гиппиус («Светлое озеро», напечатанного в журнале «Новый путь», а потом – в книге «Алый меч»).

Октябрь 1909

247

Александр БЛОК

М. ПРЕМИРОВ. НЕМЫЕ ДАЛИ

«Стояла женщина, такая юная, что казалась ребенком, безгрешным, призрачным и прекрасным. И было чудно – не верилось, что возможна эта прозрачная, волшебная красота здесь – на грубой, жирной и плотяной земле. Казалось трепетным сном, одним из тех, что снятся в часы тяжелой, долгой болезни, когда внезапно становится легко, печально, сладостно и страшно, как перед тайной нездешнего бытия».

Так пишет г. Премиров на той 261-й странице своей, состоящей из 400 страниц, книги, на которой остановился я. Остановился и как будто проснулся. Читаешь незаметно, точно во сне, десятки страниц, увлекаясь истинно современной беспредметностью. Все, как бывает, до мельчайших подробностей, в жизни, тупо, бессмысленно, безвыходно, плоско: кто-то в пьяном бреду, кто-то мечтает, кто-то влюблен, кого-то изнасиловали. Сапожники, рабочие, студенты, проститутки. И нет им конца; нет счета, как песку морскому и звездам небесным, человеческой гадости, человеческой бессознательности, человеческой несчастности и… рассказам г. Премирова. От него не спастись, как от кодака: все, что заметит, тотчас отобразит; а мало ли можно было «кой-чего» заметить в те ужасные и милые годы, которые все мы пережили? Это недалекое прошлое окутал серенькой вуалью г. Премиров, а с ним вместе десятки рассказчиков. Серенький, серенький и милый мир, баюкающий тем, что, как ни гляди, не заметишь над ним самой бледной, самой неполноцветной радуги искусства.

248

ПЛАМЕНЬ

И на востоке и на западе – равно идет дождь; плачешь вместе с этим дождем, умиленно сложив бездейственные руки.

Но едва долетит до слуха неожиданный и посторонний звук из иного, солнечного мира, – проснешься

ивспоминаешь, где был и что видел. Нигде не был, не видал ничего.

Ни о чем не пишет г. Премиров, он, в сущности, молчит, его сознание ничем еще не встревожено. Молчит

исмотрит на своего читателя простыми, грустными и вопрошающими глазами, гипнотизирует. И все, о чем молчит, так привычно, знакомо и отупительно, что при бла-

гоприятных обстоятельствах можно не проснуться до 261-й страницы.

Октябрь 1909

СЕРГЕЙ КРЕЧЕТОВ. ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

Стихотворения С. Кречетова не прельщают новизной и свежестью. Главные недостатки их – подражательность и торжественность, далеко не всегда уместная, – сказались еще в первой «Алой книге» его стихов. Он склонен к шумихе слов, иногда переходящей в банальность («Корсар»), иногда – к модным сюжетам («Дровосек»).

Несмотря на то, что С. Кречетов не нашел своего, ему одному принадлежащего, мира, надо признать, что он любит мир поэзии вообще, и любит его по-настоящему,

249

Александр БЛОК

заветной любовью. Если он не поэт, то у него есть заветное в искусстве, о чем сам он говорит в стихотворении, озаглавленном «Младшим судьям»:

Так! Я не поэт! Но моей багряницы, Шутя и смеясь, не снесу я на торг.

По-видимому, любовь С. Кречетова к миру поэзии, где нет суеты и корысти, растет. По строгости выбора и по форме значительно превосходит первую. Здесь С. Кречетов уже не только искусно подражает, он порою преломляет по-своему напев и размеры других поэтов. К сожалению, влияние на него оказывают пока исключительно представители «нового искусства» и главным образом его русские современники. Его переживания стали бы глубже, сложней и разнообразней, если бы он причастился также поэзии других веков.

Октябрь 1909

Н. ТИМКОВСКИЙ. ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Петр Ильич и Ираида Ильинишна Желатиновы – брат и сестра – переселились в Петербург из провинции и поступили один в университет, а другая – на фельдшерские курсы.

Они тратили деньги только на книги, товарищей и самовар и жили душа в душу, пока Петр Ильич не начал беспокоиться о том, что Ираида Ильинишна не по дням,

250