Пламень

ПЛАМЕНЬ

ный спаситель ее, той Ратуши, которая построена «на самом полюсе, в той воображаемой точке, где проходит земная ось и сходятся все земные меридианы», – Орас Дивиль пишет свои единственные слова: «На что я надеюсь, не знаю. Помощи раньше весны ждать невозможно. До весны прожить с теми запасами, какие в моем распоряжении, невозможно. Но я до конца исполню мой долг». И тот малосведущий репортер, ко всему довольно равнодушный, но старающийся щегольнуть научными познаниями и высказать много чувства, в уста которого вложен весь рассказ о гибели Звездного Города, прибавляет от себя газетным стилем: «Это последние слова Дивиля. Благородные слова!»

Такими «благородными словами», с точки зрения репортера, напряженными, краткими, предсмертными словами говорят все действующие лица, пребывающие в вихре событий, поглощающих их. Они почти все не ведают, что происходит с ними, переживают кошмар, в конце концов больны тою болезнью «противоречия», mania contradicens, которая заразила население цветущей Республики Южного Креста; «заболевший вместо „да“ говорит „нет“; желая сказать ласковые слова, осыпает собеседника бранью; намереваясь идти влево, поворачивает вправо; думая поднять шляпу, чтобы лучше видеть, нахлобучивает ее себе на глаза; нарушается правильность физиологических отправлений организма; сознавая неразумность своего поведения, больной приходит в крайнее возбуждение, доходящее часто до исступления. Очень многие кончают жизнь самоубийством…

231

Александр БЛОК

другие погибают от кровоизлияния в мозг. Почти всегда болезнь приводит к летальному исходу». То же происходит с сестрами-сомнамбулами и с мужем одной из них, когда кошмары, оргии, сплетения тел, запахи вина и крови приводят к трагической катастрофе – убийству или самоубийству всех четырех. Также теряется различие между сном и действительностью в рассказе «Теперь, когда я проснулся», где сладострастие убийства во сне приводит к убийству наяву.

Предупреждая критику так же, как в определении своих рассказов, Валерий Брюсов говорит в предисловии о своих литературных предшественниках, быть может напрасно заменяя слово «преемственность» словом «влияние». Последнее можно отметить разве в одном рассказе «Сестры», но опять-таки едва ли здесь «явно повторена манера Ст. Пшибышевского». У Пшибышевского нет той холодной и пристальной способности к анализу, которой обладает Брюсов; его опьянение мешает наблюдать и экспериментировать, между тем как к Брюсову скорее приложим термин, употребленный когда-то А. М. Добролюбовым: «сухое опьянение мое». С полной отчетливостью он следит до конца за душевными переживаниями действующих лиц своих рассказов и передает их с тою образцовой сжатостью, которой так не хватает Пшибышевскому. Особенно поражает это в рассказе «В зеркале», где на протяжении всего только одиннадцати страниц автор успевает показать, как медленно, шаг за шагом, зеркало подчиняет женщину своему влиянию, повторяя ее движения; и начинается «жизнь как отра-

232

Александр БЛОК

Драма «Земля» называется «сценами будущих времен». Земля обращена в гигантский город, о котором Брюсов мечтал уже давно:

Огромный город – дом, размеченный по числам, Обязан жизнию – машина из машин – Колесам, блокам, коромыслам, – Предчувствую тебя, земли желанный сын!

Воздух, свет, вода доставляются искусственным путем, системой машин, приводимых в движение центральным огнем. Но земля стынет, вода в бассейнах иссякла, последние люди в отчаянье не видят исхода. Только один из них, решаясь подняться на головокружительную высоту городских этажей, увидал сквозь стекла крыш «кроваво-огнен- ный победный шар» – Солнце. С учителем своим – мудрецом – он спускается в «Зал первых двигателей», к центру Земли и поворачивает колесо, которое стояло неподвижно века. Движением колеса разверзаются все крыши последнего города, и сноп солнечного света врывается в залу. «И медленно, медленно вся стихнувшая зала обращается в кладбище неподвижных, скорченных тел, над которыми из разверстого купола сияет глубина небес и, словно ангел с золотой трубой, ослепительное солнце…»

Книга рассказов Валерия Брюсова – «итог почти десятилетней работы», как говорит он сам (предисловие, VII). Из более чем двадцати рассказов выбрано всего семь. «В подземной тюрьме» – рассказ, начатый раньше всех (при нем – дата 1901–1905 гг.), не вполне относится к этой книге и, может быть, наименее выдержан по стилю, не-

234

ПЛАМЕНЬ

смотря на совершенные начала некоторых глав. Следующий рассказ («Теперь, когда я проснулся» – 1902 г.) сразу вводит в мировоззрение автора и объясняет заглавие всей книги. Из остальных, как мне кажется, слабее других «Мраморная головка» и «Сестры», совершеннее всех – «В зеркале» и «Последние мученики». «Республика Южного Креста», судя по датам (1904–1905 гг.), представляет новое переживание драмы «Земля» – самого совершенного и торжественного произведения, притом единственного в драматической форме. Можно сказать, что драма Брюсова раскрывает связь Брюсова-прозаика с Брюсо- вым-поэтом – связь, которая иначе была бы неясна для будущих поколений.

Странная, поразительная, магическая книга. И всетаки необходимо сказать, что Брюсов-поэт только снизошел до прозы и взял у этой стихии неизмеримо меньше, чем у стихии поэзии. По крайней мере единственные стихи, заключающиеся в этой книге – гимн Ордена Освободителей из драмы «Земля», несмотря на прекрасную прозу, окружающую их, заставляют чутко прислушаться и насторожиться и ослепительно вспомнить те трубные звуки, которые звучат в «Urbi et orbi» и «Венке».

Январь 1907

ЭМИЛЬ ВЕРХАРН. МОНАСТЫРЬ

Об Эмиле Верхарне заговорили в России всего четыре года назад. Тогда же стали появляться и переводы его, если не считать двух стихотворений, вошедших в третью

235

Александр БЛОК

книгу стихов Валерия Брюсова («Tertia vigilia», 1900 г.). С тех пор переведено много стихов поэта (иные по нескольку раз), две драмы (обе – дважды), и даже – некоторые статьи Верхарна. Нельзя сказать, чтобы об этом поэте мало говорили; может быть, даже слишком много для России, которая так бедна переводами. Ведь многие классики или совсем не переведены, или переведены из рук вон плохо. Целый ряд возникающих в последние годы литературных предприятий хочет заполнить этот пробел, но все они еще очень молоды и не сделали почти ничего. Будем надеяться, что иные из них будут покультурнее московской «Универсальной библиотеки», которая далеко не всегда может похвалиться качеством своих переводчиков и выбором произведений.

В частности, о переводе драмы Верхарна, лежащем перед нами, не стоило бы говорить, если бы одно обстоятельство не заставляло нас заступиться за бедную литературу и за бедного читателя. Это обстоятельство – предисловие к переводу, написанное А. Белым, писателем замечательным и занимающим в литературе определенное положение. Правда, положение это совсем другое, чем то, которое навязывает себе А. Белый, но – не о нем речь. Нам желательно только, чтобы этот писатель, взяв на себя роль «защитника литературных ценностей», не впадал в ошибки, слишком прискорбные и слишком недостойные писательского звания.

Мы далеки от согласия с А. Белым, когда он называет Верхарна гением и сопоставляет его с Шекспиром и Дантом. Гений прежде всего – народен, чего никак нельзя ска-

236

ПЛАМЕНЬ

зать о Верхарне. К сожалению, А. Белый все чаще упускает из виду существенные признаки в угоду своим теориям. Впрочем – назвать Верхарна гением – безобидно: все равно никто не поверит; другое дело – назвать перевод Эллиса художественным; этому того и гляди могут поверить.

Г-на Эллиса мы знаем только одного: это – посредственный поэт и плохой переводчик, попавший почемуто в последний год в присяжные критики «Весов»; здесь превратился он в развязного и яростного брезгливца, мечущего громы и молнии на современную литературу; современная литература не нравится г-ну Эллису, что делать? Но ведь и г. Эллис не нравится ей, а потому – беда не велика; и разойтись бы в разные стороны этой неладной паре! Но г. Эллис непрестанно посягает на им же отвергнутую невесту, создавая и переводя целые томы стихов и прозы. А. Белый поощряет его. А невесте, хоть и ко многому она привыкла, – и неловко и неприлично.

Теперь г. Эллис перевел «Монастырь». Перевел его, в общем, вяло, бледно. Стихи кой-где заменил прозой. Ритма верхарновского стиха не сохранил. Все это было бы незаметно, если бы А. Белый не снабдил перевода эпитетом «художественный». Но этого мало. В переводе Эллиса есть ошибки, неточности, безвкусица, несовершенное знание грамматики и, наконец, выражения, которые смело можно рекомендовать почтовому ящику юмористического журнала.

О, милое дитя!

Святой Франциск Ассизский

237

Александр БЛОК

Подобен был тебе, тебе душою близкий, И, как гирлянды роз, как сладкий фимиам, Ты именем своим благословляешь храм.

По-французски:

Enfant, François d’Assise

Etait pareil et son nom embaume et fleurdelise Toute l’eglise, –

то есть:

«Дитя, Франциск Ассизский был подобен тебе, но имя его украшает и наполняет благоуханием весь храм».

Таких примеров много. – На стр. 73 Эллис смешивает слово hanche (бедро) со словом hache (топор), и получается ремарка: «слышны удары ног о дерево»; постоянно попадаются прозаизмы: «пускай мне бок сверлит копье» (стр. 29), «пусть весь мой дух зажжется вдруг» (стр. 31); рискованные или не совсем русские выражения: «дно алькова» (стр. 46), «жить отчужденным от алтаря» (стр. 53); неверные ударения: «опоен», «торги», «грозней»; в стихах употребляются сплошь и рядом слова: экстаз, энергия, культ, монотонно, авторитет; и, наконец, неужели художественны следующие стихи:

Я жажду ран, я жажду, чтоб Ногами мне сквернили лоб.

или:

238

ПЛАМЕНЬ

Из-за тебя мы пали в бездну мук, Мы все повешены теперь на черный крюк Твоей судьбы…

или:

Я своего отца убил, Мой мозг вином опоен был;

Безумный, как закваска в тесте, Укрытая в секретном месте…

и еще:

Я мертв, и тлением моим Мой нос уже давно томим.

Мы привели далеко не все «погрешности» «художественного» перевода. Ах, оставаться бы ему в «секретном месте», в «Универсальной библиотеке» (которую мы благодарим за дешевизну изданий, а не за качество переводов), без предисловий г. Белого, стоящего на страже русской литературы!

Май-июль 1908

ПЯТНАДЦАТЬ НОВЫХ ПОЭТОВ…

1.ПОРФИРОВ. Стихотворения (за 15 лет).

2.ALEXANDER. По бездорожью

239

Александр БЛОК

3.АЛЕКС. СТРУВЕ. KYKLOS1.

4.НИКОЛАЙ ТРЕТЬЯКОВ. Сборник стихотворений. Кн. первая.

5.СЕРГЕЙ ГРУСТНЫЙ. В бессонные ночи.

6.АЛЕКСАНДР ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Паутинные ткани.

7.АЛЕКС. КОЛЧУЖСКИЙ. Аккорды.

8.М. ТОПОРСКИЙ. Стихотворения.

9.Н. В. КОРЕЦКИЙ. Песни ночи.

10.А. М. КРАСОВИЦКИЙ. Минуты прошлого.

11.К. ТАЛЯВИН. Безбурность. Прелюдии.

12.ВАДИМ ГАРДНЕР. Стихотворения.

13 и 14. Л. БАРСКИЙ и П. ЛУЧАНСКИЙ. Завязь.

15. Ф. АККЕРМАН. Первая книга стихов.

Пятнадцать новых поэтов! Да откуда же наконец? – восклицает испуганный читатель.

Нет, читатель! Во-первых, они не все новые, хотя, правда, большая часть. Во-вторых, их не пятнадцать только, а по крайней мере сотня. Передо мною лежит только сейчас и случайно пятнадцать книг стихов, из которых четыре – толщины неимоверной.

Богатый улов! Стихи можно отныне мерить фунтами

ипудами. Стихи отныне подвозятся к столицам на подводах, наравне со всякой прочей живностью (большая часть лежащих передо мной книг издана в Петербурге

иМоскве).

Стихи, с которыми я имею дело, составляют очень небольшую долю всего того, что уже торчит в книжных ви-

1 Латинская транскрипция греческого слова «kyklos» – круг.

240