Пламень

ПЛАМЕНЬ

на только шествием сквозь все провалы метафизического разума, может быть только открытием в самих условиях опыта возможности сблизить берега бездны.

Как совершается раскол между чувственным и метафизическим разумом, явствует из раскрытия закона двойной сложности в любой категории, например – в категории числа. Чувственный разум, оперируя лишь над отношениями чисел, выдвигает в их природе суммарную сложность, то есть сумму из неопределенного числа слагаемых, совершенно сливающихся (как бы умирающих) в ней, но всегда способных из нее выделиться (как бы воскреснуть). Метафизический же разум, оперируя над природой любого числа, выдвигает в нем комплексную сложность, то есть уже не сумму, а двуединый комплекс из двух только элементов – ограниченности и делимости, не сливающихся в комплексе, но и не разрывных, не мыслимых один без другого.

Перенося все эти рассуждения в любую область, мы наблюдаем полное единообразие механизма всех категорий. Так, в мире явлений чувственный разум открывает суммарную сложность «я» и «не я», субъекта и объекта, а метафизический разум в категории субъекта – объекта (пропущенной Кантом) открывает двуединый комплекс духа и материи – неслиянных и нераздельных, следовательно, по необходимости находящихся во взаимодействии (ввиду их нераздельности). Природа этого взаимодействия не может быть познана метафизическим разумом (ни тем более чувственным), и возникает трагический разлад между разумом и действительно-

171

Александр БЛОК

стью. Противоречие разрешается главной способностью метафизического разума – присутствием в нем момента отрицания, в связи с разумом мистическим.

В то время как между конечными и делимыми явлениями и мыслящим духом открывается разлад, в метафизическом разуме, влекомом врожденным стремлением к цели, возникает уверенность, что, если явления сами по себе не цель, то цель должна быть отрицанием явлений.

Таким образом, высшим условием целесообразности является чистое отрицание. Для отыскания этого условия, которое Минский называет мистическим, метафизический разум обращается к своему собственному содержанию – комплексной сложности – и отрицает ее, уступая место мистическому разуму, который в каждой категории рождает мистические идеи абсолютного единства; эти-то идеи, вследствие их отрицательного происхождения, могут быть названы мэонами; в теологии они называются атрибутами божества.

Так мэоническое учение отвечает на вопрос, каковы «условия возникновения в нас божественности и ее проявления». Мы знаем, что божественные идеи открываются нам в сферах общих признаков явлений или в категориях, притом – в каждой категории; так, в категории чисел метафизический разум, отрицая основу комплекса (любое число), получает идею абсолютно-единого (рядом с которым не может быть никакого другого числа), а отрицая элементы комплекса (конечность и делимость), получает идеи бесконечного и неделимого; в категории причинности метафизический разум, отрицая не-

172

ПЛАМЕНЬ

определенно-бесконечные элементы комплекса (необходимую пассивность – подчинение причине и свободную активность – стремление к цели), получает две идеи абсолютного единства – свободную первопричину и необходимую цель.

Учение о мэонических идеях, открываясь в абсолютном единстве мистического разума, отвечает на вопрос: что мы знаем о боге и как это знание в нас возникает. Позади нас лежит наивное познание чувственным разумом, мистически освященное, и мучительный путь метафизического разума, отпадающий, как ненужные леса, когда здание богорождения окончено. Впереди лежит область мэонической легенды, и в этот «второй круг исканий» мы вступаем при свете мистического разума.

Однако мистический разум, проводив нас до дверей, покидает нас, уступая свое место иному проводнику. Приобщаясь к религиозной истине путем рождения бога в себе, путем субъективным (ибо всякое познание субъективно), мы не можем довольствоваться обратным изображением, отражением божества как дополнения к подлежащему нашего «я». Итак, мы постулируем обратное изображение, где само божество явилось бы подлежащим. Но это достижение обратного изображения происходит уже не в сфере знания, а в области интуиции. Здесь уже вступает в свои права религиозная легенда, или «повесть о сверхчувственном, переведенная на язык чувственных представлений». Иными словами, выходя из круга доказанных истин, мы тем самым разрываем связь с гносеологией.

173

Александр БЛОК

Нам лично этот пункт представляется наиболее видной брешью в ковчеге и раскрытой бездной между областями разума и интуиции. Здесь лежит огненное кольцо с провалом в пустоту смертного сна Валкирии, и над этим провалом должен возникнуть Зигфрид, косматая юность, залог пробуждения от сна, восстания с ложа смерти, водворения полноты Эроса на месте пустом. Отрицательный момент метафизического разума, производящий мэонические идеи, и мистический разум, открывающий восходящий путь к богу, не требуют органически и логически обратного изображения и нисходящего пути бога, поселяющегося в наших долах и оправдывающего божественную жертву, смерть, страдания и зло.

Перед божеством, открывающимся нам в разуме, мы все еще «ниц склоненные, унылые», с трепетом ждущие его громов. Недаром говорит Минский: «В жизни рождение мистической идеи не происходит так сознательно, медленно и неуклюже, как в отвлеченном рассуждении, а совершается в сумерках предчувствий, при молниевидных вспышках вдохновения, восторга…» (стр. 76–77). И едва ли мистический разум разумел Христос (стр. 109) в словах о Другом Утешителе…

Мы помним женственный лик этого Утешителя в страшном видении пророка Илии и на раскольничьих иконах. Это – «глас хлада тонка», женственно-нежный образ Духа Святого, возносящий горе, обещающий нам, что времени больше не будет.

Август 1905

174

ПЛАМЕНЬ

А. Л. МИРОПОЛЬСКИЙ. ВЕДЬМА. ЛЕСТВИЦА

О поэме «Лествица», изданной впервые отдельно «Скорпионом», было уже говорено. Подробный отчет о ней, вместе с «Героической симфонией» Андрея Белого, был дан г. Флоренским в «Новом пути».

Теперь «Лествица» выдерживает второе издание. Поэме предшествуют: стихи В. Брюсова памяти Коневского

ипосвящение всей поэмы покойному поэту, из которого явствует, что она была близка ему.

Втворчестве Коневского и Миропольского также есть общая черта, интересная, как освещение того этапа русской поэзии, когда она из «собственно-декадентства» стала переходить к символизму. Одним из признаков этого перехода было совсем особенное, углубленное и отдельное чувство связи со своей страной и своей природой. Как будто впервые добыватель руды ощутил на своей лопате родную глину, родные песни, и, подняв голову, заметил, в какой стране он работает, куда он опять возвратился, уйдя, казалось – безвозвратно, в глубь собственной души. Иван Коневской именно «на миг и тем – на век» вдохнул в себя запах родной глины и загляделся на «размеры дальних расстояний». Он полюбил «несокрушимой» любовью родные, кривые проселки в чахлых кустиках, ломаные линии горизонтов, голубую дымку дали; он понял каким-то животно-детским, удивленным

ихмельным чутьем, что это и есть – Россия. И потому естественно, что он возлюбил до боли то место, где эта

175

Александр БЛОК

Россия как бы сходит на нет, где она уже и Россия

ине Россия, «не земля, а так – одна зыбь поднебесная,

иодин солдатик сторожевой стоит»; этим крайним «распутьем народов», местом, где пахнет и нищенским богатством Европы и богатой нищетой России, – стал для Коневского город – Петербург, возведенный на просторах болот; это место стало для поэта каким-то отправным пунктом в бесконечность, и финская Русь была воспринята им сильно, уверенно – во всей ее туманности, хляби, серой слякоти и страшной двойственности. Упрямо двоящийся образ города на болоте был воспринят как единое; на два лика накинуто одно покрывало – покрывало животных глубин восприятия, пелена хаоса – магический покров.

Этим магизмом и была близка Коневскому поэма Миропольского «Лествица»; смысл ее – заточить в магическом единстве, в «заколдованном кругу» элементы безвластные в своей отдельности, но в целом представляю-

щие род калейдоскопа, действующего притягательно и магически: ярость песни о весне, заре и сече, и рядом – простая песня гусляра – как случайный (для нас случайный, ибо мы не можем восстановить всю цепь мировых причин и следствий) пролет в тихую лазурь, снова и снова заволакиваемую тучами.

Широкий, волнистый туман, Безбрежное море видений И скованный властно вражды ураган,

Рубиново-яркие к выси ступени.

176

ПЛАМЕНЬ

Подавленный шопот планет, Запуганных мощною волей. Угаданный сердцем «Привет!» Вопрос нерожденный: «Доколе?»

Туман колыхнулся; из тысячи лиц Мятущихся, жалких он слит:

Так стая испуганных птиц С размаха летит на гранит.

(Из пролога, стр. 95)

Гораздо меньше повинуется этому «магическому жезлу» вторая поэма – «Ведьма». Так называемая «фабула» носится над поверхностью и заслоняет сущность поэмы, тогда как в «Лествице» фабула почти всюду дробится

итонет блестящими брызгами в мареве видений. Поэма «Ведьма» просто слаба там, где она говорит о старом маге, который спас молодую девушку от боли пыток

иот костра и сам пошел на костер. Она сильна тем, что говорит о последних магах, и той неуловимостью, которая характеризует первое действие; все оно – в том знакомом шорохе ночных листочков, который без конца таит в себе возможность развернуться в неясный шопот, в резкий крик, в осторожно заглушенный топот шагов

ив хруст ветвей, – но никогда не разрешается именно потому, что это и есть шопоты, крики, хрусты, голоса, – но принадлежащие существам не нашего рода и племени, не наших форм – отошедшим душам.

177

Александр БЛОК

Становится неприятно, когда какой-то «шпион инквизиции» начинает трусить и дрожать и потом являются какие-то бутафорские инквизиторы и тащат в застенок настоящую болотную девушку. Не жалко и не страшно, потому что рядом с этим – привольные лесные чары:

Болото всё живет.

Там, вдалеке, огни блуждают И голоса, и голоса, и голоса…

Конец 1905

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ. STEPHANOS. ВЕНОК. ПЕРВАЯ РЕЦЕНЗИЯ

Валерий Брюсов давно преодолел «искусство» слагать стихи. Он давно вступил в фазу, когда «дух дышит, где хочет», в том смысле, что невероятное и недостижимое для среднего поэта преодолевается им с легкостью. В этом смысле Stephanos не превосходит «Urbi et orbi», и удивление перед поэзией Брюсова, вырвавшееся стремительно при чтении «Urbi et orbi», теперь течет плавно в зеленых своих берегах. Я свободно оставляю за собой право тихого эстетического наслаждения – право давно узнавшего, что такое поэзия Брюсова. Но говорить и мерить вновь и вновь я обязан, потому что в отношении «переживаний» новая книга наметила новые грани, еще поновому заострила и оттенила давно прекрасное, страшное и знакомое. Потому я не в силах говорить о «новой

178

ПЛАМЕНЬ

книге стихов Валерия Брюсова», но хочу сказать по существу – о «брюсовском», сказавшемся острей и настойчивей, чем прежде. Исходная формула, я думаю, очевидна для всех читателей Брюсова за последние года: это – Любовь и Смерть.

Две зеркальные бездны бесконечно углубляют одна другую.

Всё – обман, всё дышит ложью, В каждом зеркале двойник, Выполняя волю божью, Кажет вывернутый лик.

С равным правом возлюбленный может сказать подруге: «Темная любовь ведет нас к светлой смерти»; или – «Как светла наша любовь, так темна будет смерть». Глядя друг другу в глаза, влюбленные не помнят, в какой они области в этот миг: где страна, открывающаяся взору, на котором только «облак черный, черной смерти пелена», что это: «залетейские поля», нисхождение во ад, – или это «блаженство первых людей в раю», вкушение первых восторгов любви? Сладкая грусть заката или грустная сладость восхода? Сумерки вечерние или утренние? Куда полетят они стремглав, сорвавшись вот с этой, уже различимой сквозь туман, крутизны? Вверх или вниз? О, все равно – в вечный огненный вихрь, в сладкую муку Любви и Смерти!

В самом деле, взгляните в лицо героя, чья «мятежная жизнь прошумела в ратном поле»: это лицо спокойно.

179

Александр БЛОК

Пред стрелою не укрою

Яспокойного лица.

Атетива уже поет в утреннем тумане. Но все равно:

Всем равно в глухом Эребе Годы долгие скорбеть.

Так вот каково это спокойствие!

Но прекрасен ясный жребий – Просиять и умереть!..

Дай, к устам твоим приникнув, Посмотреть в лицо твое –

в первый и в последний раз взглянуть в лицо возлюбленной,

Чтоб не дрогнув, чтоб не крикнув, Встретить смерти острие.

И, «не кончив поцелуя», «улыбаясь», упасть, отойти, возвратиться: revertitur in terram suam, unde erat; et spiritus redit ad Deum, qui dedit ilium1. Но недоступная черта меж ними есть.

Так же равнодушно, спокойно и ее лицо: «ты – ведешь, мне – быть покорной»… Ни отчаянья, ни радо-

1 Возвратился в свою землю, откуда пришел; и дух вернулся к Богу, который создал его (лат.).

180