Пламень

ПЛАМЕНЬ

На лицо твое гляжу я, Но не думай, что люблю: Я на всё гляжу на рынке, Погляжу – и не куплю.

Весь этот красивый и пестрый подбор еще раз свидетельствует, что книга, лежащая перед нами,– яркое и полное проявление того художественного индивидуализма,

приемы которого далеко отошли от мещански-будничных приемов «объективной критики», то есть критики без любви к тому, о чем она трактует. Лозунгом подобной критики служил (и, увы! до сих пор иногда служит) взгляд на литературу исключительно как на «социальный фактор».

Не может быть спора о том, что «субъективная» критика глубже, могущественнее, живее той – отжившей. Но и в ней, – сколько бы ни открывались перед нами пышные горизонты, – мы все будем знать, что есть еще и еще неизведанные дали. Никто не подаст спасительно руки, указующей на целое, на полноту. И хочется, чтобы кто-то протянул эту руку.

Апрель 1904

ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ. ПРОЗРАЧНОСТЬ

Книга Вячеслава Иванова предназначена для тех, кто не только много пережил, но и много передумал. Это – необходимая оговорка, потому что трудно найти во всей современной русской литературе книгу менее понятную

91

Александр БЛОК

для людей чуть-чуть «диких», удаленных от культурной изысканности, хотя, быть может, и многое переживших.

Но есть порода людей, которой суждено все извилины своей жизни обагрять кровью мыслей, которая привыкла считаться со всем многоэтажным зданием человеческой истории. Таким людям книга Вяч. Иванова доставит истинное наслаждение – и в этом смысле она «fer wenige»1. Она хороша как урок порою стального стиха, как пленительное подчас по смелости замысла сочетание словесных и логических форм. В этом отношении она подобна чеканной миниатюре, в которой до того точно, с таким совершенством художника-литейщика изображено движение, что можно иногда принять ее за живую фигуру. Но это – только искусство мастера и обман тонкого зрения, дающего бегущее продолжение линии, которая пресеклась как раз на необходимом для обмана зрения месте.

Такая законченность и точность отделки очень ценна. Именно она первая бросается в глаза, – и позволяет мечтать о большем и большем совершенстве стиха, о его способности вмещать невместимое прежде. Оттого в книге заметна прежде всего работа, потом творчество – и последнего меньше, чем первой. Большая часть стихов искусно «сделана», – и это не недостаток: хорошо, что мы уже имеем и такие книги.

Поэзия Вяч. Иванова может быть названа «ученой» и «философской» поэзией. По крайней мере – за исключением немногих чисто лирических и прозрачных, как горный хрусталь, стихотворений (например, «Лилия») –

1 «Третья стража» (лат.).

92

ПЛАМЕНЬ

больше всего останавливают внимание те, на которых лежит печать глубокого проникновения в стиль античной Греции. Некоторые стихи отличаются чересчур филологической изысканностью: такие слова и выражения, как «скиты скитальных скимнов», «молитвенные феории», «аспекты», «харалужный», «сулица», – только портят впечатление и оставляют в недоумении читателя, редко знающего, что «феория» значит «созерцание», а «сулица» – «колчан». В других случаях, напротив, особенно звучны бывают смелые образования от прилагательных и глаголов: «мгла среброзоркая», «неотлучимые ключи», «луны серпчатой крутокормая ладья».

Часто поэт прибегает к искусственному усилению стиха путем аллитераций, перебоев в размере и т. п. Иногда это удачно:

Цикады, цикады!.. Молотобойные, Скрежетопильные, Звонко-гремучие Вы ковачи!

Не извечно, верь, из чаш сафирных Боги неба пили нектар нег.

Впрозрачный, сумеречно-светлый час,

Вполутени сквозных ветвей,

Она являет свой лик и проходит мимо нас – Невзначай, – и замрет соловей…

93

Александр БЛОК

Иногда этот прием слишком груб:

Рдей, царь-рубин, рудой любовью…

Очень редко встречаются безвкусно рубленные рифмы, вроде Лато – Эрато. Почти все стихи отделаны с тонким вкусом, с приемами, еще не примененными в нашей литературе. Очень хороши гекзаметры с пентаметрами («Прежде чем парус направить в лазурную Парфенопею…» и др.). Но нельзя не пожаловаться на передачу Вакхилидова дифирамба в некоторых частях русским былинным складом, тем более что такая передача, по-видимому, намеренна, иначе мы не встретили бы таких выражений, как: «али вдосталь», «нет надежи-дру- жинников»…

Как пример особенно ярких образов в стихах Вяч. Иванова, можно привести строки об облаках и о месяце; это – точно специальность поэта, и здесь он достиг необычайной краткости и воздушной образности:

…глубь, где ночь пустила Синею излукой Парус крутолукий Бледного светила.

В небе кормщик неуклонный, Стоя, правит бледный челн…

Апрель 1904

94

ПЛАМЕНЬ

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ. «URBI ET ORBI»1. ВТОРАЯ РЕЦЕНЗИЯ

«Книга стихов должна быть не случайным сборником разнородных стихотворений, а именно книгой, замкнутым целым, объединенным единой мыслью. Как роман, как трактат, книга стихов раскрывает свое содержание последовательно от первой страницы к последней… Отделы в книге стихов – не более как главы, поясняющие одна другую, которых нельзя переставлять произвольно».

Эти строки предисловия к «Urbi et orbi», столь строгие и точные, первоначально кажутся почти лишними, налагающими на автора ни для кого непосильную задачу. Они звучат как математическая формула. Трудно себе представить, чтобы на острие одной этой формулы можно было поднять трехлетний груз таких разнообразных стихотворений, судя хотя бы только по напечатанным в «Северных цветах» за три года.

Но обещание исполнено. Перед нами – книга, как песня, из которой «слова не выкинешь», замкнутая во всех своих десяти частях, оставляющая лишь узкие проливы от части к части – как глава к главе. Правда, для этого пришлось пожертвовать ценным материалом, но, может быть, он действительно составил бы излишний балласт. Таково, например, стихотворение «Осенний день был тускл и скуден», которого нет в «Urbi et orbi». Надо заметить, что Брюсов не обременяет читателя не

1 «Граду и миру» (лат.).

95

Александр БЛОК

только вариантами одного содержания, но избегает повторений и в размерах. Достаточно указать, что в книге, состоящей из 96 стихотворений, употреблено более 40 разных размеров. При этом некоторые из них (vers libre 1) усвоены русским стихосложением впервые.

Рассуждение о совершенстве формы и т. п. – представляется нам по отношению к данной книге общим местом. Едва ли кто решится упрекнуть Брюсова с этой стороны. Для этого требовалось бы чересчур крупное невежество, которого мы в нашем читателе предположить не можем.

Анатомируя книгу с точки зрения содержания, по рецепту предисловия, как трактат, – мы могли бы указать на самый общий принцип – «волю к жизни» о котором ясно говорит «Вступление»:

Я песни слагал вам о счастьи, о страсти, о высях, границах, путях,

О прежних столицах, о будущей власти, о всем, распростертом во прах.

* * *

Довольно, довольно! я вас покидаю! берите и сны и слова!

Я к новому раю спешу, убегаю, мечта неизменно жива!

1 Свободный стих (франц.).

96

ПЛАМЕНЬ

Я создал и отдал, и поднял я молот, чтоб снова сначала ковать.

Я счастлив и силен, свободен и молод, творю, чтобы кинуть опять!

Этот принцип уже обусловливает собой «трагедию целомудрия и сладострастия» в самом широком смысле, раскрывающуюся последовательно. Намечая высшие точки «падений и высот», мы с радостью можем отметить соприкосновение идей Брюсова с центральной идеей стихов Владимира Соловьева – соприкосновение свободное, без заимствования, поднявшееся из глубины, – но какими разными путями! Вл. Соловьев, называя землю «владычицей», говорит о «пламени» ее «родного сердца». Брюсов обращается к земле:

Мать, мольбу мою услышь, Осчастливь последним браком! Ты венчаешь с ветром тишь, Луг с росой, зарю со мраком.

Я тебя чуждался, мать, На асфальтах, на гранитах… Хорошо мне здесь лежать

На грядах недавно взрытых.

Я – твой сын, я – тоже прах, Я, как ты, – звено созданий. Так откуда – страсть и страх, И бессонный бред исканий?

97

Александр БЛОК

Для утверждения связи Брюсова с Соловьевым было бы недостаточно одного этого примера, потому что земля – искони мать и владычица всякого цветения,

втом числе и поэзии. Но вот еще несколько чаяний, в которых, несмотря на змеиную скользкость (мысль Брюсова всегда гладка, как чешуя змеи, не сразу дающейся

вруки), – мы видим близкое родство поэта с душой философа: стихотворение «К близкой» явно говорит о часе, когда «все мы изменимся». «И что-то новое настанет, и будет прах земли как сон».

Настанет мир иных скитаний, Иных падений и высот, И, проходя за гранью грани,

Мой дух былое отряхнет…

Ивот, как облако, влекомый, Молчанье строгое храня, Я вдруг завижу лик знакомый,

Итрепет обожжет меня.

* * *

Исловно вновь под сводом звездным, С своей бездонной высоты, Твое я имя кину к безднам,

Имне на зов ответишь – ты!

УСоловьева: «В эти сны наяву, непробудные, унесет нас волною одной». – «И тяжкий сон житейского сознанья ты отряхнешь, тоскуя и любя».

98

ПЛАМЕНЬ

В стихотворении «Mon neve familier»1 Брюсов пользуется в качестве «среднего термина» словами Лермонтова: «Люблю мечты моей созданье». Соловьев в поэме «Три свиданья» избрал ту же строфу Лермонтова для выражения высшего напряжения видения. Брюсов:

Не изменилась ты – о нет – с тех пор, Как мальчику явилась ты впервые…

Соловьев («Три свидания»):

…детская душа нежданно ощутила Тоску любви с тревогой смутных снов.

Одна и та же мечта о неведомой царице, открывающей порою лицо, сопутствует Соловьеву в стихотворении «Нильская дельта» («Дева радужных ворот»), Брюсову – в стихотворении «Царица» («С конки сошла она шагом богини»), «Младшим» («Они ее видят!»).

Вторая половина стихов Брюсова – «трагедия сладострастия» – неотделима от первой никаким внешним анализом – именно вследствие жизненной цельности обеих. Единственным ключом, размыкающим ту и другую, может быть лозунг «memento vivere»2. Размыкая, встречаешься повсюду с тенью торжества, равно лежащей на «венках – дарах царевны», на черном «как дым» плаще, на безвыходной замкнутости «L’ennui de vivre», 3

1 «Моя привычная мечта» (франц.).

2 «Помни о жизни» (лат.).

3 «Скука жизни» (франц.).

99

Александр БЛОК

на исторических мечтах о льве св. Марка и Наполеоне, на «балладах», на разгуле «фабричных песен». Эта торжественная печать служения сказывается кратко в формуле:

Горе, кто обменит На венок – венец. Горе, кто забудет, Что они – цари!

Незабвенность служения великому делу поэзии – прерогатива истинного поэта:

Мы плывем, как аргонавты, Душу вверив кораблю.

Все мы в деле: у кормила, Там, где парус, где весло, Пыль пучины окропила Наше влажное чело.

Для того чтобы охарактеризовать разнообразие брюсовской музы – от высшего порыва до высшего созерцания – нам приходится указать лишь вскользь на некоторую часть стихотворений. В целом они не поддаются поверхностному синтезу.

Отдел «Предчувствий» наполнен постоянной мечтой об «исходе»:

Пусть много гимнов не допето, И не исчерпано блаженств,

100