Основы лингвистики речи. Учебное пособие
.pdf
своего строения характеризуется первое предложение (зачин). Для зачина используются специальные синтаксические средства, оформляющие момент начала мысли. Другие предложения строфы менее самостоятельны в структурном и смысловом отношении и зависят синтаксически от зачина, который является организующим синтаксическим центром строфы. Помимо зачина строфа часто имеет отчетливо выраженную концовку, для оформления которой также используются специальные синтаксические средства.
Специфика зачина заключается в том, что первое предложение не отталкивается от предыдущего, уже известного, «данного», а начинает сообщение, содержит «новое». Если рассматривать высказывания с точки зрения актуального членения, то зачины – это высказывания, которые содержат лишь «новое». Это предложения, начинающие повествование, вводящие то, о чем будет идти речь, например: Жил-был мальчик; Была суровая зима; Служил на Кавказе офицером один барин.
Вводя новую мысль, зачин определяет во многом ее развитие, как бы дает тон последующему изложению. Обладая не только грамматической, но и смысловой, тематической законченностью, зачин нередко заключает в себе краткое содержание всей строфы. В художественной речи зачин обозначает тему строфы или фрагмента (см. ниже), а также служит своего рода камертоном, определяющим стилистическое единство строфы. Не случайно первому предложению произведения писатели уделяют много внимания. «Я просмотрел все его первые фразы, – пишет В. Каверин о прозе А. П. Чехова. – Поразительно похожие по своей структуре, часто состоящие из главных предложений (без придаточных), а иногда из одного слова, они вводят читателя в действие сразу, с полной определенностью, без малейших колебаний»30.
Однако синтаксическая и семантическая самостоятельность, независимость зачина относительна. Строфа – единое целое, и все ее элементы тесно взаимосвязаны. Будучи организующим центром строфы, зачин во многом определяет ее структуру и в то же время зависит от этой структуры. Так, в строфе: Наступила поздняя осень. Редко светит осеннее солнышко. Часто идет мелкий дождь – зачин в значительной степени определяет струк-
30Каверин В. Собеседник: Заметки о чтении // Новый мир. – 1969. –
№1. – С. 167.
<91 >
туру строфы (параллелизм предложений с препозитивными сказуемыми и вынесенными в начало обстоятельствами, с единым временным планом). Но и строение самого зачина обусловлено структурой всей строфы. В нем невозможно, например, изменить порядок слов, не нарушив целостность структуры.
Синтаксическое строение зачинов разнообразно. Тем не менее существуют определенные устойчивые, повторяющиеся формы, синтаксические способы выражения начала мысли, перехода от одной мысли к другой и т. д. Разумеется, эти зачины далеки от устойчивых фольклорных зачинов типа Жили-были, но, как показывают наблюдения, многие из них однотипны по синтаксической форме и, имея разное лексическое наполнение, встречаются у различных авторов: Гости съезжались на дачу (А. С. Пушкин); Все смешалось в доме Облонских (Л. Толстой); Мы стояли в отряде (Л. Толстой).
При полной лексической несхожести по синтаксической форме зачины однотипны. Все они имеют прямой порядок слов. Сказуемое – простое, выражено глаголом прошедшего времени совершенного или несовершенного вида. Здесь нет специальных «вводящих» средств, подчеркивающих, выражающих начало действия, описания; действие описывается как бы с середины. В таких зачинах подчеркивается само действие, событие, процесс.
Речевая ситуация достаточно ясна, никаких специальных «вводящих» средств не требуется. Рассказчик может начать повествование, например, так: Сын приехал к отцу из города в деревню; Олень спрятался от охотников в виноградник. «Начало повествования само по себе предполагает появление неизвестных слушателю предметов в речи, и, настраиваясь на особый лад, слушатель воспринимает упоминаемые в начальной фразе предметы как акт первичного знакомства с ними»31.
Для смыслового членения таких зачинов характерна равномерная распределенность логического ударения между всеми членами предложения: каждое слово произносится четко, раздельно. В зачинах этого типа сказуемое выражено глаголом конкретного физического действия; предложения невелики, они называют субъект действия, его направленность и объект. Подобные зачины употребляются обычно в первых, начальных строфах произведений. Именно отсутствие специальных «вводящих» средств, по-видимому, восхи-
31 Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление. – Л., 1972. – С. 37.
< 92 >
тило Л. Толстого в пушкинском зачине Гости съезжались на дачу. «Вот как надо начинать… Пушкин – наш учитель. Это сразу вводит читателя в интерес самого действия. Другой стал бы описывать гостей, комнаты, а Пушкин прямо приступает к делу»32. Лапидарно называя действие, событие, такие быстрые, энергичные зачины являются как бы синтаксически открытыми – требуют развития, распространения. Их можно назвать динамическими.
Таким образом, строфа имеет, как правило, следующую композицию: зачин, содержащий начало мысли, формулирующий ее тему; среднюю часть – развитие мысли, темы; концовку – своеобразную синтаксическую (композиционную) точку, подводящую итог микротеме строфы и подчеркивающую это не только в смысловом, но и в синтаксическом отношении.
В соответствии со сказанным следует различать два плана членения строфы – композиционно-тематическое (зачин, средняя часть, концовка), дающее как бы внешний контур строфы, ее абрис, и синтаксическое (способы связи между предложениями, составляющими строфу). Синтаксическое членение – внутренний план строения строфы. Оба плана тесно взаимосвязаны, но не совпадают. Так, зачин обычно состоит из одного предложения, но может состоять из двух и даже трех предложений. То же относится к средней части и к концовке. Полная характеристика строфы складывается из анализа ее в этих двух планах – композиционнотематическом и собственно синтаксическом.
Следует также отметить, что описанная композиция строфы – характерная, типовая, но не обязательная. В зависимости от структуры целого произведения или его фрагментов возможны строфы без зачина, без концовки, строфы-предложения. Композиционно-тематическое многообразие строф определяется задачами, содержанием текста. Однако это многообразие основывается на типовом, «идеальном» виде строфы, состоящей из трех отмеченных выше частей.
Строфа, в отличие от предложения, имеет гибкую структуру. «…По мере увеличения длины высказывания для говорящего возрастает свобода выбора форм. Поэтому степень выражения индивидуальности личности или коллектива является функцией длины текста»33.
32Бирюков П. И. Л. Н.Толстой. Биография. – М., 1908. – Т. 2. – С. 205.
33Степанов Ю. С. Семиотика. – М., 1971. С. 60.
<93 >
Строя высказывание, говорящий (пишущий) выбирает одну из моделей, наиболее подходящую для выражения мысли, но он не может изменить модель предложения (структурную схему), жестко заданную языком. При построении прозаической строфы степень свободы возрастает, но она также не беспредельна. Она достаточно велика при выборе первого предложения (выбор определяется общим замыслом, предполагаемым характером движения мысли) и постепенно сужается к концу строфы, так как предшествующие предложения с большей силой принудительности диктуют то или иное продолжение или завершение мысли.
На протяженность строфы влияют и законы нашего восприятия, запоминания. А. А. Смирнов, глубоко исследовавший психологию памяти, писал: «Таким образом, ни слишком малые, ни слишком большие разделы для испытуемых неприемлемы. Те и другие могут “перегрузить” память, требуют специального “заучивания”, даже механического запоминания. Поэтому они не будут выполнять той функции, ради которой разбивка производится: будут помогать пониманию, осмысленному усвоению. Чтобы легче, “удобнее” запомнить, нужны какие-то средние по объему разделы. Именно они и дают возможность запоминать не механически, а наиболее осмысленно»34.
Таким образом, строфа не является воспроизводимой единицей жесткого строения (воспроизводимы лишь грамматические образцы, модели соединения предложений). Она задает программу, характер, схему развертывания мысли, способ изложения (повествование, описание, рассуждение и т. д.). Конкретные же варианты воплощения этих схем отличаются многообразием как в синтаксическом, так и в композиционном отношении.
Итак, прозаическая строфа – важнейшая речевая единица, которая обладает всеми признаками речи и которая может составить самостоятельное речевое произведение. Большое значение имеет строфа и в стилистическом аспекте. Именно в строфе, а не в отдельном высказывании проявляются особенности художественной манеры писателя. Поэтому прозаическую строфу можно считать наименьшим художественным целым, единицей слога писателя (подробней см. в следующем разделе).
Прозаические строфы, как и высказывания, не существуют в речи изолированно, но так или иначе сопоставляются, противо-
34Смирнов А. А. Проблемы психологии памяти. – М., 1966. – С. 140.
<94 >
поставляются, вступают в другие смысловые отношения, нередко очень сложные, выражая движение, развитие мысли-темы. Эти многообразные отношения получают синтаксическое выражение. Между строфой и произведением существуют промежуточные, более крупные семантико-синтаксические единицы, образуемые взаимодействием, объединением строф.
Как предложения внутри строфы играют неодинаковую роль, точно так же неодинаковы и функции строфы в тексте. Обычно наибольшую смысловую, информационную и композиционную нагрузку несут строфы, открывающие произведение или начинающие новую тему, выражающие узловые моменты ее развития. Т. М. Баталова, исследовавшая семантическую структуру текста, обоснованно выделяет предикативные (ведущие, определяющие) и релятивные (второстепенные, подчиненные) отрезки текста, образующие взаимосвязанные предикативно-релятивные комплексы35.
Таким образом, прозаические строфы полностью раскрывают свою смысловую и синтаксическую сущность в составе более крупных единиц – фрагментов, образующих следующий, более высокий уровень структуры речи.
Фрагмент – это речевая единица, состоящая из двух или нескольких прозаических строф, объединенных развитием темы (или ее аспекта) и связанных с помощью специальных синтаксических средств.
Рассмотрим фрагмент, открывающий рассказ А. П. Чехова «Белолобый»:
«Голодная волчиха встала, чтобы идти на охоту. Ее волчата, все трое, крепко спали, сбившись в кучу, и грели друг друга. Она облизала их и пошла.
Был уже весенний месяц март, но по ночам деревья трещали от холода, как в декабре, и едва высунешь язык, как его начинало сильно щипать. Волчиха была слабого здоровья, мнительная; она вздрагивала от малейшего шума и все думала о том, как бы дома
без нее кто не обидел волчат. Запах человеческих и лошадиных следов, пни. Сложенные дрова и унавоженная дорога пугали ее; ей казалось, будто за деревьями в потемках стоят люди и где-то за лесом воют собаки.
35 Баталова Т. М. Соотношение предикативных и релятивных отрезков текста. – М., 1977.
< 95 >
Она была уже не молода, и чутье у нее ослабело, так что, случалось, лисий след она принимала за собачий и иногда даже, обманутая чутьем, сбивалась с дороги, чего с ней никогда не бывало
в молодости. По слабости здоровья она уже не охотилась на телят и крупных баранов, как прежде, и уже далеко обходила лошадей с жеребятами, а питалась одной падалью, свежее мясо ей приходилось кушать очень редко, только весной, когда она, набредя на зайчиху, отнимала у нее детей или забиралась к мужикам в хлев, где были ягнята».
Зачин фрагмента (одновременно и всего рассказа) содержит в сжатом виде «программу» сюжета, его главную тему, которая далее будет развиваться. В смысловом, логическом отношении предложение-зачин состоит из субъекта – голодная волчиха и предиката – встала, чтобы идти на охоту (в терминах актуального членения это тема и рема). Об этом и пойдет речь в рассказе – о голодной старой волчихе и о том, что произошло с ней на охоте. Именно так и раскрывается содержание рассказа.
Первый (цитированный) фрагмент представляет собой развитие линии субъекта, последующие – развитие линии предиката (охота).
Начальный фрагмент состоит из трех прозаических строф, тесно связанных между собой, но различающихся функционально. Первая строфа – главная в смысловом и синтаксическом отношении, она имеет повествовательный характер, автосемантична, так как служит началом фрагмента и рассказа и заключает в себе важную в сюжетном и повествовательном отношении информацию. Вторая и третья строфы имеют описательный характер и зависят в смысловом и синтаксическом плане от первой. Они содержат информацию важную, но все же не главную, имеющую пояснительный, комментирующий, описательный характер: когда происходило действие, возраст волчихи, ее здоровье и т. д. На второстепенный, вспомогательный характер этих строф указывает то, что они не участвуют непосредственно в развитии сюжета и могли бы быть устранены. При этом синтаксическая и смысловая связь между первой строфой и четвертой, открывающей следующий фрагмент, сохранится, ср.: В верстах четырех от ее логовищ, у почтовой дороги, стояло зимовье.
Таким образом, каждая из строф представляет собой относительно законченное семантико-синтаксическое единство, обладающее одновременно качествами автосемантии и синсемантии.
< 96 >
При этом наиболее автосемантична первая строфа. Каждая строфа имеет четкую композиционно-синтаксическую форму: ясно выраженный зачин, среднюю часть и концовку (оформляемую, в частности, союзом и между однородными членами, приобретающим заключительно-результативное значение; в концовке третьей строфы эту функцию выполняет союз или). Весьма характерно, что самостоятельность строф подчеркнута и графически – синтаксическое членение текста совпадает с его абзацным членением.
В то же время в составе фрагмента строфы выступают как его составляющие, играющие различную функционально-смысловую и композиционно-синтаксическую роль. Синтаксический характер фрагмента выражается в синтаксической связи между строфами, в наличии типовой грамматической модели развертывания строфы. Так, синсемантичные вторая и третья строфы присоединяются к начальной строфе параллельно. Намеченная в ней характеристика субъекта (голодная волчиха) раскрывается в двух параллельных строфах: во второй (Был уже весенний месяц март…; Волчиха была слабого здоровья, мнительная…) и третьей (Она была уже не молода…).
Схематически структуру фрагмента можно представить так:
Первая строфа
Вторя строфа |
Третья строфа |
Возможны и другие типовые модели, например, последовательного, цепного соединения, когда каждая последующая строфа раскрывает содержание предыдущей и присоединяется цепной связью. Схема фрагмента будет иметь при этом такой вид:
Первая строфа
Вторая строфа
Третья строфа
Обычно строфы, находящиеся в начале фрагментов, намечают тему, выражают узловые моменты ее развития. Это наиболее
< 97 >
независимые в смысловом и композиционно-синтаксическом отношении строфы, что отражается в структуре и форме их зачинов. Такие строфы можно назвать ключевыми. Это своеобразные зачины фрагментов. Строфы, заключенные внутри фрагмента, – внутренние – играют иную роль в композиции целого. Они призваны развивать, пояснять, иллюстрировать тему, намеченную в ключевой строфе. Поэтому они менее самостоятельны, более тесно связаны между собой и не оказывают существенного влияния на развитие главной, сквозной мысли – темы.
Фрагмент – крупная речевая единица. Далее следуют глава, часть, целое произведение. Схему связной речи с точки зрения составляющих ее единиц можно представить следующим образом: высказывание – прозаическая строфа – фрагмент – глава – часть – законченное произведение.
Нижняя граница текста – одно высказывание, верхняя – неопределенное множество высказываний. Специфика всех этих единиц речи состоит в их структурной и относительной смысловой законченности, что позволяет каждой из них при определенных условиях выступать в качестве самостоятельного речевого произведения. Есть тексты, состоящие из одного высказывания (афоризмы, загадки и др.), есть тексты, равные прозаической строфе или фрагменту (заметка в газете, стихотворение или басня в прозе), есть тексты значительной протяженности. Сама возможность выступать в качестве законченного текста, самостоятельного произведения свидетельствует о том, что они являются важнейшими единицами речи.
Фрагменты могут объединяться в более крупные речевые целые, составляющие произведение или его композиционные звенья. При этом основной (если не единственный) способ организации крупных текстов – дистантная семантико-синтаксическая связь зачинов фрагментов. В прозаической строфе зачин – ключевое высказывание, своеобразное подлежащее, тема. В фрагменте зачин играет аналогичную роль, но объединяет уже, как правило, несколько строф. Следовательно, являясь опорными, ключевыми фразами, заключая в себе основные мысли-тезисы, зачины фрагментов образуют логический (смысловой) и синтаксический каркас текста. Они выступают своеобразными двигателями сюжета, развития мысли.
Таким образом, текст значительной протяженности не может быть организован иначе, как через опорные ключевые фра-
< 98 >
зы – обычно зачины фрагментов. Это обусловлено характером человеческого восприятия, памяти, мышления и особенностями речи – прежде всего ее дискретностью. Наша память не может удержать всю прозаическую строфу или тем более фрагмент, и поэтому выделяет главное в тексте – зачин. «Разбивка материала на части, его смысловая группировка неразрывно связаны с выделением смысловых опорных пунктов, углубляющих понимание и облегчающих запоминание материала. Формы смысловых опорных пунктов – это своего рода «тезисы», составляемые испытуемым как краткое выражение основной мысли каждого раздела»36.
Яркое доказательство организации целых текстов посредством зачинов фрагментов – возможность передать с их помощью содержание практически любого текста. Впервые на роль зачинов в передаче содержания текста обратила внимание Л. М. Лосева. Однако она имела в виду «абзацные фразы»37, между тем абзацное членение может не совпадать с композиционно-синтаксическим. Кроме того, из числа зачинов следует исключить зачины внутренних строф. Речь идет именно о зачинах ключевых строф, т. е. о зачинах фрагментов. При этом особенно важно подчеркнуть, что связь между зачинами фрагментов имеет не только содержательный, смысловой характер, но и синтаксический. Выписанные подряд зачины фрагментов оказываются, как правило, соединенными дистантной цепной или параллельной связью. Иначе говоря, синтаксическая (цепная или параллельная) связь между зачинами фрагментов выступает в качестве главного способа организации текстов. Анализ обширного фактического материала показал, что большинство предложений в рефератах научных статей совпадает с зачинами фрагментов38.
Если связь между зачинами фрагментов, осуществляя организацию целого текста, имеет дистантный характер, то связь между внутренними строфами чаще контактна. Наиболее распространенный способ синтаксической организации фрагмента – это семантико-синтаксическая связь между зачинами внутренних
36Смирнов А. А. Проблемы психологии памяти. – М., 1966. – С. 216.
37Лосева Л. М. К изучению межфразовой связи (абзац и сложное синтаксическое целое) // Руск. яз. в школе. – 1967. – № 1. – С. 90.
38См.: Солганик Г. Я., Шеллов С. Д. О структуре научного текста и за-
кономерностях его преобразования // Научно-техническая информация. Сер. 2. – 1981. – № 9.
<99 >
строф и зачином ключевой строфы, как в приведенном выше примере из рассказа А. П. Чехова.
Структурно связь между строфами осуществляется с помощью зачинов смежных строф (или концовки предшествующей и зачина последующей строфы), соединенных цепной, или параллельной, или присоединительной связью. Например:
«Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богословы, с тетрадями под мышкой брели в класс. / Грамматики были еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою тоненьким дискантом; они были все почти в изодранных или запачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью, как-то: бабками, свистелками, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и маленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе, доставлял своему патрону порядочные пали в обе руки, а иногда и вишневые розги. / Риторы шли солиднее: платья у них были совершенно целы, но зато на лице всегда почти бывало какое-нибудь украшение в виде риторического тропа: или один глаз уходил под самый лоб, или вместо губы целый пузырь, или какая-нибудь другая примета; эти говорили и божились между собою тенором. / Философы целою октавою брали ниже: в карманах их, кроме крепких табачных корешков, ничего не было. Запасов они не делали никаких и все, что попадалось, съедали тогда же; от них слышалась трубка и горилка иногда и так далеко, что проходивший мимо ремесленник долго еще, остановившись, нюхал, как гончая собака, воздух. / Рынок в это время обыкновенно только что начинал шевелиться, и торговки с бубликами, булками, арбузными семечками и маковниками дергали наподхват за полы тех, у кого полы были из тонкого сукна или какой-нибудь бумажной материи. “Паничи! паничи! сюды! сюды! – говорили они со всех сторон. – Ось бублики, маковники, вертычки, буханци хороши! Ей-богу, хороши! На меду! Сама пекла!” Другая, подняв что-то длинное,
скрученное из теста, кричала: “Ось сосулька! Паничи, купите сосульку!” – “Не покупайте у этой ничего: смотрите, какая она скверная – и нос нехороший, и руки нечистые…” Но философов и богословов они боялись задевать, потому что философы и богословы всегда любили брать только на пробу и притом целою горстью. //
< 100 >