Конфликтный дискурс. Социолингвистический и прагмалингвистический аспекты. Монография

Конфликтный дискурс

прагмалингвистике такое явление называют «действием, на- носящим ущерб самоуважению человека». Так, «комплимент» в известной мере лишает адресата свободы в действиях и проявления своих чувств. Амбивалентными также считают- ся тактики иронии, лести, замечания, что способствует их ис- пользованию в качестве средств манипулирования адресатом.

Следует отметить, однако, что в отличие от стратагемного дискурса, манипуляция в конфликтном, помимо прочего, иг- рает роль причины противостояния в силу того, что вызывает «сопротивление» со стороны адресата. Подобное сопротивле- ние провоцирует усиление оппозиции, маркирует несоответ- ствие коммуникативных акций и реакций коммуникантов и очевидным образом приводит к конфликту даже в изначаль- но неконфликтном, гармоничном общении. Отсюда следует, что описание конфликта в русле прагмалингвистики позво- ляет дать объяснение тому, как и почему выбор тех или иных вербальных средств трансформирует акт коммуникации в конфликтный, и выявить предпосылки к его разрешению.

Таким образом, прагматическую ориентированность кон- фликтного дискурса (реализацию прагматических установок говорящего) можно условно разделить на три составляющие:

• коммуникативная тональность взаимодействия в усло- виях конфронтации;

• вербальное поведение говорящего, направленное на воздействие на оппонента (реализация тактик контроля и убеждения);

• вербальная экспликация манипулирования как стра- тегии поведения в условиях конфликта и как причины возникновения конфликта.

3.3. Конфликтный дискурс с позиции когнитивной лингвистики

Очевидно, что исследование прагмалингвистического ас- пекта конфликтного поведения тесным образом связано с анализом когнитивной природы данного феномена. Не вы- зывает сомнения тот факт, что язык – неотъемлемая часть познания [101, с. 240], а языковые категории определяются и формируются когнитивными структурами, которые Дж. Ла- кофф определяет, как «идеализованные когнитивные моде-

ли» (idealized cognitive models) и выделяет пропозиционные модели, схематичные модели-картинки, метафорические модели и метонимические модели. Когнитивно-лингвисти- ческое изучения конфликтного дискурса предполагает ана-

21

М. Ю. Сейранян

лиз не просто ментальных процессов, а скрытых ментальных сущностей, лежащих в основе этих процессов, порождающих их [39]. Одним из способов теоретического исследования ста- новится «рассмотрение лингвистического материала на фоне культурологического, социолингвистического, биологическо- го и психологического порядка» [56].

Одним из центральных понятий последних исследований в русле когнитивной лингвистики или лингвокогнитологии является концепт. Анализ работ в данном направлении по- зволяет определить концепт «конфликт» как объект из мира «идеальное, имеющий имя и отражающий культурно-обуслов- ленное представление человека о мире “действительность”» [24]. Перефразируя А. П. Бабушкина и Е. С. Кубрякову, кон- фликт представляет собой «ментальную репрезентацию зна- ния и опыта человека, оперативную содержательную едини- цу памяти, ментального лексикона, концептуальной схемы и языка мозга» [7; 57].

Большое значение в русле когнитивного подхода име- ет вопрос о способах формирования концепта «конфликт» в сознании человека. Используя типологию З. Д. Поповой и И. А. Стернина [70], мы выделяем следующие:

• из непосредственного сенсорного опыта человека;

• из мыслительных операций человека с другими, су- ществующими в его сознании концептами (например: согласие, угроза) – такие операции могут привести к образованию новых концептов;

• из языкового общения (концепт может быть разъяснен на этапах обучения, сообщен в процессе акта коммуни- кации);

• из самостоятельного познания значений языковых еди- ниц, усваиваемых человеком);

• из дискурсивного опыта, когда человек был или явля- ется активным/пассивным участником конфликта.

По характеру концептуализируемой информации авторы, как правило, выделяют такие разновидности концепта, как представление, схема, понятие, сценарий, фрейм, гештальт. Остановимся на некоторых из них поподробнее.

Коммуникативный и речевой конфликт закреплен за ти- повыми сценариями речевой коммуникации, существование которых обусловлено социальным опытом и правилами ре- чевого поведения, установленными в данном лингвокуль- турном сообществе. Под сценарием (скриптом) мы понимаем стереотипную последовательность эпизодов, событий в их динамке. Так, индивидуальный опыт общения складывает-

22

Конфликтный дискурс

ся на основе социально значимых сценариев, которые через повторяемость в определенных речевых ситуациях накапли- ваются в памяти индивида и, по мнению ван Дейка, создают «базу данных» и используются говорящими во вновь встреча- ющихся ситуациях [36, с. 276].

Фрейм «конфликт» представляет собой типизированную ситуацию и ее языковую реализацию. Например, по утвер- ждению В. С. Третьяковой [91], в сознании субъекта (носи- теля языка) существует типовая структура – фрейм «кон- фликт», который состоит из верхнего и нижнего уровней. Верхний включает обязательные компоненты ситуации: участники, чьи интересы находятся в противоречии; стол- кновение точек зрения, выявляющее несоответствие; рече- вые действия одного из коммуникантов, направленные на изменение поведения собеседника; сопротивление речевым действия другого участника посредством собственных ре- чевых действий. Нижний уровень – необязательные ком- поненты – представлены следующими слотами: временная протяженность, отражающая нарушения временной после- довательности; пространственная протяженность, связанная с нарушением пространственного представления о речевой ситуации; третье лицо, не непосредственный участник кон- фликта, его виновник, влияющий на исход коммуникации.

Данная точка зрения коррелирует с позицией последова- телей дискурс-анализа, для которых любой дискурс не пред- ставляет собой органического единства на каком-то одном уровне, поскольку отдельная форма дискурса отсылает к ряду возможных форм: «Эти отсылки от поверхностной структуры каждого дискурса к поверхностным структурам, которые с ней сополагаются в ходе анализа, как раз и устанавливают реле- вантные признаки доминирующего процесса порождения ди-

скурса» [69, с. 331].

Таким образом, фрейм «конфликт» отражает динамику коммуникации, то есть подразумевает одновременную сте- реотипность/предсказуемость развития коммуникативного события (в силу того, что выбор языковой личностью средств и способов достижения коммуникативных целей ограничено актуальным контекстом) и вариативность (признает свободу выбора коммуникантов того или иного варианта сценария). Иными словами, выбор языковой личностью средств и спосо- бов достижения коммуникативных целей, с одной стороны, ограничено рамками актуального контекста, с другой сторо- ны, могут варьироваться в зависимости от него. Под гешталь- том «конфликт» мы подразумеваем единую функциональную

23

М. Ю. Сейранян

структуру, объединяющую эмоциональные и рациональные элементы. Помимо реализации в языке гештальты составляют основу восприятия человеком действительности, направляют познавательные процессы. В свете теории Дж. Лакоффа ге- штальт «конфликт» на поверхностно-языковом уровне может реализовываться как разные смыслы, и только специальные изыскания способны установить их единство. Дж. Лакофф по- казал, что спор и война описываются в одних и тех же тер- минах, одинаково мыслятся, то есть связываются с одним и тем же гештальтом [141]. Принимая во внимание изложенное выше, можно предположить, что в сознании языковой лично- сти происходит формирование стандартных концептов, при- нятых в концептосфере определенной лингвокультуры. Не- отъемлемым компонентом, определяющим коммуникативное поведение участника конфликтного дискурса, являются клю- чевые концепты, отражающие специфику национального мен- талитета. Следовательно, конфликт и его вербальная мани- фестация есть не что иное, как ментальная информационная единица в долговременной памяти человека, «элементарный краеугольный камень познания» [146].

4. Интер- и интратекстуальность конфликтного дискурса

Одной из отличительных черт конфликта является серий- ность, то есть неограниченность рамками одного коммуника- тивного события (коммуникативного акта). В такой ситуации каждое последующее конфликтное взаимодействие может одновременно расцениваться как последствие предыдущего опыта общения и как причина продолжения конфронтации. Исходя из этого, можно сделать вывод, что конфликтный ди- скурс должен быть, помимо прочего, соотнесен с теми смы- словыми взаимодействиями, в которых он создавался, то есть пересекаться с другими, предшествующими и последующими дискурсами. Известно, что такое пересечение принято назы- вать интердискурсом – «областью знания, памяти о дискур- сных образованиях» [74, с. 211]. Для описания данного явле- ния используется также термин «интертекстуальность».

В основе понимания феномена интертекстуальности ле- жит концепция диалогизма М. М. Бахтина, а именно – его идея несобственно-прямой речи. Несобственно-прямая речь в трактовке М. М. Бахтина занимает промежуточное поло- жение между прямой и косвенной речью. С одной стороны, она принадлежит автору, оформлена как косвенная речь,

24

Конфликтный дискурс

но, в то же самое время, содержит цитирование-вкрапление, явное или скрытое: «Всякое слово пахнет контекстом и кон- текстами, в которых оно жило своею социально напряженной жизнью, его приходится брать из чужого контекста и делать своим» [11, с. 106]. Такой взгляд на понятие текста коррели- рует с идеями Ю. Кристевой и Р. Барта. Используя термин «интертекстуальность», Ю. Кристева показала, что текст и, в частности, литературное произведение – это не результат творчества одного писателя, а «трансформация, пусть и автор- ская, созданных ранее когда-то и кем-то текстов, которые мо- гут служить явными или чаще скрытыми, завуалированными источниками» [139]. Эти созданные ранее тексты составляют, по мнению Р. Барта, «пункт проката», поскольку любая ди- скурсивная единица или комплекс «прошли через множест- во употреблений, через множество рук, оставивших на них те или иные неизгладимые следы» [9, с. 14].

Интертекстуальность может также трактоваться и как вза- имосвязь частей дискурса и/или взаимодействие внутренних дискурсов (в нашем случае дискурса говорящего и слушающе- го, дискурсов оппонентов). Подобный вид внутренней связи мы, вслед за последователями дискурс-анализа, обозначаем термином«интратекстуальность»,«интрадискурс».Рассматри- вая связь интер- и интрадискурса, авторы противопоставляют эти два феномена как внешнее и внутреннее пространство ди- скурса. Интердискурс представляет собой не общую для всех дискурсов идею, а «дискурсивное и идеологическое простран- ство, в которых разворачиваются дискурсивные формации с их отношениями господствами, подчинения и противоречия» [83, с. 45]. «Именно в интердискурсе (память о смысле слов, их повторяемость) конституируется речь, понятие интрадискурса относится к формулированию, то есть к реальному производ- ству конкретной дискурсной последовательности, в связи со специфическим контекстом» [74, с. 211]. При таком подходе неоднородность предстает как конститутивный элемент ди- скурсной практики, в которой «одно подчинено другому, стал- кивается и согласуется с ним при определенной идеологиче- ской и политической борьбе в данных условиях» [66, с. 79].

В силу того, что конфликтный дискурс является, по сути, разновидностью мотивационно-ориентированного дискурса, интерес представляет прагматический подход к интертексту- альности как к особой стратегии соотнесенности с другими текстами. Иными словами, интертекстуальность и интратек- стуальность являются эффективными инструментами (стра- тегиями) повышения воздействующего потенциала. Таким

25

М. Ю. Сейранян

образом, можно сделать вывод о том, что данные виды меж- текстовых взаимоотношений можно рассматривать структур- но (как неотъемлемый элемент дискурса) и функционально (как эффективный способ решения целей и задач говорящего).

Суммируя вышеизложенное, можно констатировать, что конфликтный дискурс может рассматриваться с разных пози- ций: как идеологическая формация, лингвокультурный фено- мен, коммуникативное событие, фрейм-структура, сценарий, лежащий в основе такого события. Очевидно, что названные позиции являются не взаимоисключающими, а взаимообога- щающими, и во многом перекликаются друг с другом.

Различные подходы к определению конфликтного дискур- са позволяют сделать вывод о широком и узком понимании этого феномена. В первом случае конфликтный дискурс сбли- жается с идеологической формацией, практикой конфликтно- го поведения, конфликтом, обусловленным историко-культур- ными обстоятельствами и процессами в обществе. Или с обще- нием, как таковым, обусловленным культурным, личностным и ситуативным контекстом данного события. Во втором слу- чае конфликт рассматривается как коммуникативное собы- тие – акт коммуникативного поведения. Здесь подчеркива- ется позиционирование коммуникантов как представителей контекстуальных систем, выделяются причины, обусловлива- ющие дисбаланс отношений, а также характеристики «стра- тегического» общения. И в том, и в другом случае ключевым при анализе конфликта является постулат о контекстуальной обусловленности вербальной экспликации конфликта.

Речевое поведение интерактанта представляет собой про- явление мотивированной и отчасти немотивированной актив- ности, направленной на поддержание контакта, воздействия, обмен информацией и самовыражение. Иными словами, лин- гвистические механизмы находятся в тесном взаимодействии с социальными, психологическими и прочими экстралингви- стическими факторами, предопределяющими конфликтный стиль общения. С одной стороны, язык и речь (например, сло- весное оскорбление) провоцируют столкновение участников интеракции. С другой, язык и речь являются следствием ис- пытываемого участниками коммуникации психологического воздействия.

Таким образом, к основным характеристикам конфликтно- го дискурса относятся следующие:

• Конфликтное взаимодействие детерминировано куль- турой, которая задает стандарты поведения. Подобно любому другому акту коммуникации, конфликтный

26

Конфликтный дискурс

дискурс есть подтверждение идентичности культурноязыкового сообщества.

• Конфликтный дискурс обусловлен глобальным и ре- альным контекстом, то есть социальными, прагматиче- скими, ситуативными, культурными, историческими, идеологическими и прочими условиями взаимодейст- вия двух и более субъектов.

• Конфликтный дискурс интертекстуален и интратек- стуален, по сути, он является пограничным объектом на пересечении различных дискурсов. При этом место другого дискурса не рядом с ним, а внутри него.

• Конфликтный дискурс динамичен и лабилен. Модели и стили поведения, тональность общения модифициру- ются согласно ситуации.

• Конфликтный дискурс как разновидность естественно- го общения допускает свободу интерпретации, наличие амбивалентных стратегий и тактик, истинный статус которых мы узнаем по реакции адресата.

5. Политический дискурс как разновидность конфликтного взаимодействия

В настоящее время общепринятой является точка зре- ния, что политическая коммуникация предназначена для оказания влияния на распределение и использование влас- ти в обществе. Однако по-прежнему не до конца решенным остается вопрос о том, какие речевые жанры следует вклю- чать в сферу политического дискурса. Сторонники узкой трактовки А. Н. Баранов и Е. Г. Казакевич рассматривают политический дискурс как «совокупность всех речевых ак- тов, используемых в политических дискуссиях, а также пра- вил публичной политики, освященных традицией и прове- ренных опытом...» [8, с. 6]. В данном случае политический дискурс ограничивается институциональными формами об- щения [121], то есть как властный ресурс, реализующийся в социальных институтах.

Широкая трактовка, представленная в работах В. В. Зе- ленского, разграничивает два уровня в определении по- литики. В первом случае политика определяется «как на- бор некоторых действий, направленных на распределение власти и экономических ресурсов в какой-либо стране или в мире между странами. Этот официальный уровень поли- тики включает в себя средства массовой информации, си- стему образования и все те социальные институты, которые

27

М. Ю. Сейранян

контролируют явления социальной жизни. Второй уровень политики – личностный; он представляет собой сам способ, которым первый уровень актуализируется в индивидуаль- ном сознании, как он проявляется в личности, в семье, во взаимоотношениях людей, в профессиональной деятель- ности, а также в восприятии человеком произведений ли- тературы и искусства» [44, с. 371]. Разделяя точку зрения Е. И. Шейгал, мы будем исходить из широкого понимания политической коммуникации и включать в нее «любые ре- чевые образования, субъект, адресат или содержание кото- рых относится к сфере политики» [104].

Учитывая виртуализацию нашей жизни, стирание границ между массово-информационным, политическим, рекламным и бытовым дискурсом, интересными представляются выводы, полученные Е. И. Шейгал в ходе сопоставления различных видов дискурсов. Целью такого сопоставления было выявле- ние точек соприкосновения политической коммуникации с другими видами общения. Так, автор определяет сферы пере- сечения политического дискурса с такими разновидностями институционального дискурса: рекламным, научным, педа- гогическим, юридическим, религиозным, спортивным, воен- ным, а также с неинституциональными формами общения: художественным и бытовым дискурсом. При этом особую роль в бытии политического дискурса играет дискурс масс-медиа, являющийся в современную эпоху основным каналом осу- ществления политической коммуникации.

Очевидно, что подобно любому другому виду дискур- са, политический дискурс можно рассматривать как «спо- соб упорядочения действительности» [88]. Дискурс, таким образом, является «сложным единством языковой формы, знания и действия» [39, с. 121], поскольку в его реализации участвует не только язык в актуальном употреблении, но и экстралингвистические факторы, предопределяющие обще- ние, и – главное – ментальные (когнитивные) структуры, обусловливающие существование дискурса. В фокусе вни- мания современных исследований политической коммуни- кации находятся вопросы, связанные с ролью языка в созда- нии политической реальности (Дж. Лакофф, Е. И. Шейгал). Не вызывает сомнения тот факт, что язык политики – это то, что воздействует на каждого из нас, во что каждый из нас вовлечен и то, о чем каждый имеет заранее составленное мнение. Более того, политики активно используют весь ар- сенал лингвистических средств для создания когнитивной реальности, в которой, по утверждению Дж. Вильсона, «не

28

Конфликтный дискурс

просто закодировано определенное желание, но может осу- ществляться лингвистическое манипулирование» [158, с. 5].

Манипуляция как способ воздействия направлена на из- менение статусно-ролевых норм. Политики, манипулируя общественным сознанием, прибегают к двусмысленным фор- мулировкам, поскольку речь политиков обращена к противо- борствующим группам людей. В условиях кризиса ошибочная интерпретация обычной для политика двусмысленности мо- жет привести к незапланированным последствиям, посколь- ку в кризисной обстановке нарушен баланс рационального и иррационального в массовом сознании в сторону иррацио- нального [116, с. 203]. Происходит редукция четырех спосо- бов намеренного воздействия к двум: авторитет замещается силой, а аргументация – манипуляцией. К манипуляции как приему воздействия относятся амфиболия (намеренная двусмысленность), эквивокация (уклончивый перевод в дру- гую область), контрастирование, подстановка, наклеивание ярлыков. Таким образом, манипуляции в политическом ди- скурсе выражаются как «скрытые образы внедрения в созна- ние электората образов, понижающих имидж политических оппонентов манипулятора и повышающих его собственный имидж» [48, с. 341]. Завуалированность истинных мотивов и интенций, использование структур и знаков, не допускающих однозначного толкования, позволяют говорить о интенцио- нальной и интерпретативной двуплановости политической коммуникации. Подобные идеи освещаются в работах, посвя- щенных проблемам соотношения языка и власти. Так, анали- зируя язык политики через призму концепта «власть», Р. Во- дак утверждает, что «язык обретает власть только тогда, когда им пользуются люди, обладающие властью; сам по себе язык не имеет власти» [26, с. 19]. Несколько иной точки зрения при- держивается Е. И. Шейгал, которая подчеркивает, что «и сам язык предоставляет говорящим целый арсенал средств прояв- ления и осуществления власти. Каждый из аспектов дискур- сивной власти имеет свои способы и средства реализации: это могут быть те или иные языковые единицы, стилистические средства, речевые акты, коммуникативные ходы, речевые жанры» [104]. По мнению Б. В. Маркова, в основе власти ле- жит управление человеческим поведением посредством слова [62]. Таким образом, можно утверждать, что любой из видов политической коммуникации носит стратагемный характер и направлен не только на формирование политических убежде- ний в обществе, а на «получение символических или матери- альных преимуществ» [83]. Суть такого поведения состоит в

29

М. Ю. Сейранян

том, чтобы вызвать со стороны адресата реакцию, которая бы у этого адресата не возникла без скрытого давления.

Коммуникативная стратагемность, обусловленная, среди прочего, борьбой за власть, предопределяет конфликтный ха- рактер политического дискурса. В основе данного положения лежит тот факт, что политический дискурс представляет собой экспликацию определенной когнитивной модели, а манипу- лятивная функция является ее ключевой составляющей. Кон- фликт в политическом дискурсе может выступать в несколь- ких ипостасях: как содержательная, когнитивная, социолин- гвистическая, риторическая и прагматическая категория.

Конфликт как содержательная категория составляет предмет общения, тему разговора, и в этом плане данная ка- тегория выступает как проявление лингвистической реализа- ции конфликта. Упоминания о конфликте и/или высказыва- ния, обусловленные наличием конфликта в пресуппозиции, можно свести к следующим группам:

1) номинации «конфликта» и оценки его степени; 2)употреблениелингвистическихединицспометойконфликт;

3) конфликтность темы, определяемая по реакции адресата. Конфликт как когнитивная категория подразумевает, что конфликт, вербальная агрессия, является неотъемлемой чертой существования политической коммуникации. Кон- фликт в данном случае является воплощением некоторой ког-

нитивной структуры (the framework of knowledge and power).

По когнитивной составляющей конфликты в политической коммуникации можно условно поделить на:

• преднамеренные, когда конфликтное речевое пове- дение (оскорбления, навешивание ярлыков, критика действий оппонента и т.д.) является не чем иным, как попыткой воздействовать на существующую в сознании электората картину мира политики;

• непреднамеренные, возникающие в силу разницы ког- нитивных структур участников коммуникации. Харак- терно, что именно когнитивные конфликты лежат в ос- нове большинства международных конфликтов конца

XX – начала XXI в.

И в том, и в другом случае, однако, конфликт является средством ограничивающего воздействия.

При сознательном использовании конфликтных (конфрон- тативных) стратегий как инструмента, позволяющего воз- действовать на существующую в сознании общества картину мира, моральные установки и ценности, конфликт выступает как риторическая категория. Вербальные средства в данном

30