Институциональные и духовные проекции социального. Монография

1.Теоретические основания анализа социального

нию»53, – интересно, что в греческом тексте «Послания к Римлянам» власть – ξο σ , означающая в первую очередь возможность, право как свободу, а также произвол, своеволие, власть, могущество, изобилие, достаток; и поэтому отличием морали от права будет то, каким образом осуществляется момент принудительного в них: в случае морали человек сам становится ограничивающим себя, право же – наоборот,

ив этом смысле значение права для нас совпадает со значением государства. Точное определение морали дать так же невозможно, ее границы размыты, и при условии, что право должно опираться на мораль, то должна существовать некая всеобщая мораль, отмечает В.В. Бибихин,

итакая мораль есть, это категорический императив И. Канта: «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом… [или] поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы»54.

УИ. Канта также читаем, что «каждая вещь в природе действует по законам»55, но только человек обладает разумом и волей соблюдать законы или нет, действовать или не действовать согласно категорическому императиву. Если человек действует согласно законам, то он действует «согласно представлению о законах», то есть, следует заметить, он может поступить так, что его представление не совпадет с существом закона, который работает на самом деле, – человек может узнать неверный логос. Только божественный закон есть вещее слово, λ γος в единственно верном, правильном – правом – смысле, и это закон, не нуждающийся потому в императиве.

γος, или закон, есть также и постановление, законодательная власть, право решать, право говорить, но право уже есть до всякой власти, государства или субъекта, человеческие законы создаются внутри этогоправа,анеопределяют,чтоправомсчитать,ачто–нет.Греческий глагол λ γ (говорить), родственный слову λ γος, имеет и значение «говорить дело», то есть правильно и хорошо говорить, владеть оратор-

53Бибихин В. В. Введение в философию права. С. 20.

54Кант И. Основоположения метафизики нравов // Собр. соч.: в 8 т. Т. 4.

М: Чоро, 1994. С. 195..

55Там же. С. 185.

41

Институциональные и духовные проекции социального

ским искусством, приказывать, предписывать – и поэтому мы можем сказать, что любой, вышедший на агору, уже имеет своим намерением говорить согласно логосу и так, чтобы любой, кто слышит его речь, узнал в речи правду, право, иными словами – отождествил логос-речь с логосом-законом. М. Хайдеггер указывает, что человек есть ζ ον λ γον έ ον, то есть то сущее, которое восходит в именование и сказание и которое совершает свою сущность в сказывании, то есть в речи, произносимой и слышимой на агоре, общение же у греков происходило дома, в семье, и здесь, таким образом, Аристотель использует, конечно, не слово λ γος, а κοιν ν – взаимоотношения. Общение возникает естественным путем и служит «для удовлетворения повседневных надобностей».

Силойобладалоправо,«объявленное,выкрикнутоеглашатаемсбазарной площади в бесписьменное время, которое окончилось собственно совсем недавно, было вполне уставным и не уступало напечатанному теперь на гербовой бумаге»56. Здесь важно, что только слова того, кто хорошо говорит, могут быть услышаны и произвести впечатление, а тем самым – войти в историю. Это значит и то, что реальной силой обладает только та власть, которая своими действиями хочет добиться лучшего, которая знает, что ее действия совершаются внутри права. Собрания, называвшиеся раньше мир, или вече, как отмечает В. В. Бибихин, проводились как раз с тем, чтобы совместно найти путь, ведущий к справедливости, а не остановиться на решении большинства; государство, существующее именно по такому принципу, впоследствии мы называем правовым. Таким же образом мы непременно считаем, что государство автоматически должно быть справедливым, а если оно нам таким не видится, то ему нужно об этом сообщить обязательно, поскольку власть должна обладать эталонной справедливостью: только в этом случае мы готовы подчиняться ей и признавать те законы и ограничения, которые ею принимаются. Перманентным желанием такого идеального права можно объяснять и революции в России.

В. В. Бибихин в рассуждениях о власти и справедливости вводит такого персонажа, как ревизор: мы всегда находимся в подозрении, что за нами кто-то наблюдает, что есть такая сила, которая знает, как пра-

56 Бибихин В. В. Введение в философию права. С. 37.

42

1.Теоретические основания анализа социального

вильно, и когда-нибудь, скоро явится к нам с тем, чтобы все рассудить, с одной стороны. С другой стороны, «зеркало как бы подносилось к каждому, чтобы он стал своим собственным ревизором. Пьеса [«Ревизор» Н. В. Гоголя] заставляла «<…> взглянуть вдруг на самого себя во все глаза и испугаться самого себя».

«Взглянуть вдруг на себя во все глаза», т. е. увидев себя всего, через союз и связано с испугаться»57: испугаться своей неправильности, неуверенности, неуместности. Тогда нам нужна фигура, которую бы мы наделили божественным происхождением, безукоризненной справедливостью, поставили над правом, чтобы обрести в ней уверенность, которой у нас нет. Такой фигурой в России был царь. Ревизор, в свою очередь, должен обладать таинственностью, загадочностью, он должен видеть все и никогда не будет увиден нами, что не отменяет нашего вечного ожидания его прибытия.

Ревизор необходим нам, поскольку просто так у нас ничего нет, оттого мы и строим схемы, расписания, стремимся, не останавливаясь, что-то обязательно делать, и ожидание «ревизора» усиливает это в нас, мы пытаемся создать видимость лучшего положения дел, расширить сферу собственного контроля, захватить все больше, и в этой спешке мы не задаем себе вопроса «зачем?» Это отчаянное и беззащитное состояние. Мы не успеваем подумать, стремясь в нам самим непонятное «вперед»,итемсамыммынеделаемнишагавпередивглубинумысли; в такой слепоте мы не замечаем, что уже сами захвачены миром.

Другой «настоящий» ревизор для нас – это наша собственная совесть. Именно поэтому в нас так сильно требование правды и справедливости во всем. И таким образом, ожидать гоголевского ревизора или же того, что где-нибудь потом все разрешится им или само собой, мы не можем, потому что здесь и сейчас у нас есть только наша совесть, а значит, «нам дано в лучшем случае сделать темой добро и зло и выбирать не между бытием и небытием, Богом и демоном, верой и атеизмом, а только между взятием на себя нерешаемой проблемы добра и зла, бытия и небытия, Бога и сатаны, религии и атеизма и уклонением от нее. Вот единственный выбор, который в нашей воле. Разрешить проблему добра и зла, бытия и небытия мы, люди, а не боги,

57 Бибихин В. В. Введение в философию права. С. 73.

43

Институциональные и духовные проекции социального

можем только в одном смысле: разрешив ей быть, допустив, позволив ей быть нашим настоящим»58.

Когда мы говорим о самобытности России, особости положения в России, то одними из главных характеристик граждан оказываются, во-первых, неблагополучие, беспорядок, отсутствие гармонии, во-вто- рых, сравнивая с историей и философией Запада, мы отмечаем, что в России все по-другому, нельзя сказать, что противоположно, но иное. На первый взгляд кажется, что мы дали здесь безусловно отрицательную характеристику нашего положения, но, следуя за мыслью В. В. Бибихина, мы увидим, почему это не так.

Неблагополучие имеется в виду прежде всего материальное, мы говорим – неустроенность, но это не мешает развитию философской мысли, которая не нуждается в такого рода богатствах или упорядоченности вещей этого мира, и никогда не должна быть эффективной. Она всегда уже имеет дело с миром, в нем существует. Мир не вещь. И мы захвачены миром.

Философиянеотехвещах,которыеможноухватить,ноотех,которые,наоборот,самизахватываютнас.Онидлянассамыепервые,самые близкие. Тем не менее судьба философии не может не зависеть от специфики пространства, в котором она разворачивается, не может обойти политические условия. Власть требует организации во всем, и мы, привыкнув к такому требованию, хотим следовать ему сами, и чтобы ему следовали и другие. Причем мы подчиняемся тому, во что сами на самом деле не верим (справедливо не хотим подчиняться) и будем (непонятно по какой причине) упрямо оправдываться за то, во что мы не верим, и – более того – тот, кто нас обвиняет или заставляет делать ему самому непонятные вещи, тоже в это не верит. Однако мы продолжаем чувствовать себя неуютно, почему-то кажется, что требуемая нами

иот нас организация возможна, и когда мы достигнем ее, то обретем спокойствие, но почему-то упорядочить все не получается. По мнению В. В. Бибихина, и не получится: это упорядочение сродни смерти.

Современное общество находится в ситуации господства техники,

ивследствие этого приучилось смотреть на мир сквозь призму экономики, расчета, так, будто бы он состоит исключительно из вещей

58 Бибихин В. В. Другое начало. С. 343.

44

1.Теоретические основания анализа социального

материальных, с одной стороны, а с другой – человеку с его рассчитывающим мышлением все же не удается упорядочить эти вещи. Когда он это чувствует, то считает, что находится в опасности, от которой нужно избавиться; он понимает, что есть что-то, что нам не поддается, мы видим больше, чем мы знаем, потому, возможно, стоит найти другой подход.

Тема техники в философии В. В. Бибихина раскрывается через его особые термины – «лес» и «расписание», которым посвящены главным образом два курса лекций «Лес» и «Дневники Льва Толстого». Философ говорит о раздвоении человека на метрику и топику, соотношение метрики и дометрического опыта отражено в таком высказывании автора: «Нашему существу таким образом принадлежит захваченность метрикой. Нашему существу принадлежит также захваченность отсутствием метрики, непрочерченностью линий»59. Человек желает овладеть не только техникой, но и миром вообще, приспособить природу под свои цели, что ему, конечно, не удается, поскольку должным отношением к миру для нас будет только открытость и внимательность к значительному и на самом деле ближайшему к нам.

На первый взгляд, метрика – это расписание, распорядок, разметка, планирование, а топика– то, чтоэтомуне подчиняется, то, что В. В. Бибихин называет лесом ( λη). В такой интерпретации ситуация «господства техники» – господство метрики, где нет леса, нет и не может быть искусства. Человек эпохи техники, «отданный на произвол массовости <…> может быть приведен к надежному постоянству только через соразмерное технике сосредоточение и упорядочение всего его планирования и поведения в целом»60, подстраиваясь и меняя себя под технику, живет расписанием, мышление его только рассчитывающее, техническое вне древнегреческого смысла ο ησις, мертвенное, техника становится частью человека, а сам он становится человеческим материалом­ . Таким образом, он, не чувствуя близости леса, заковывает себя в безжизненное. Но В. В. Бибихин говорит: «… отношения между метрикой социума и топикой природы (тела) взаимно уничтожающие: город

59Бибихин В. В. Дневники Льва Толстого. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2012. С. 143.

60Бибихин В. В. Ранний Хайдеггер. С. 411.

45

Институциональные и духовные проекции социального

вытесняет джунгли, лес разрушает город»61, – и мы видим, что метрика и топика взаимно влияют друг на друга, а значит, противопоставить их нельзя, и рано или поздно мы из метрики выпадаем в топику, когда мы оказываемся перед чем-то другим, более глубоким – лесом.

Лес – отсутствие привычной метрики – для нас кажется странным. Мы боимся потерять нами же придуманные ориентиры, календарь, расписание, рубрики, «полочки», по которым мы привыкли все сортировать, на самом деле как-то интуитивно с самого начала зная, что все этомунеподдается. Лессвоейсилой иширотойтолько усугубляетстрах потери опоры и показывает, насколько невелик становится человек перед громадой леса и миром вообще. Мы должны решиться отказаться от зрения, но не быть слепыми, помня, что «тело расположено не только в метрическом, но и в топическом пространстве, и эта его топика и есть собственно бытие»62, и поэтому безвозвратно потеряться без протоптанных тропинок мы все-таки не можем, хотя бы беря во внимание животных, которые умеют ориентироваться без разметки, что позволяет нам обнаружить такую неуютную неисключительность нашей метрики.

В поле неестественной метрики оказывается и техника «как продвигающаясявсвоейсобственнойбезднемахинация,мнимоподдерживаемая и подтверждаемая «природой», – махинация человека, блуждающего в оставленности бытием»63.

Мы чувствуем, что метрика только в нас, она мнимая, и кажется, безнеемыупадемвникуда.В.В.Бибихинтакиполагает–упадем,нов неметрическое пространство, где существуют живые вещи, и «жизнь идет от них. Они противоположны метрике? Едва ли. Они не противоположныничему,другоеделочтовнихтакаяполнота,которуюредуцировать к метрике никак нельзя. Не получается, что в существе жизни и бытия, в поэзии и любви, иррациональность, несоизмеримость, а у нас метрика. Там вс . Мы отличаемся от сущности не так, что у нас метрика, а сущность иррациональна, а так, что мы узкие, не вмещаем всего, а природа, в е источнике, поэзии и любви, широка для нас»64.

61Бибихин В. В. Дневники Льва Толстого. С. 292.

62Там же. С. 102.

63Хайдеггер М. Размышления II–VI. С. 385–386.

64Бибихин В. В. Дневники Льва Толстого. С. 220.

46

1.Теоретические основания анализа социального

Лес отменяет расписания и планы, требуя от нас открытости и выхода из сна, в котором мы пребываем в метрическом пространстве, как у Гераклита, подталкивая к отказу от привычной упорядоченности жизни. Она не нужна, так же как, пытаясь укротить природу, мы делаем вид, что будто бы не замечаем, что она сильнее и больше нас. Там, где мы забываем, что не можем справиться с лесом, избежать его воздействия или обойти, и продолжаем разметку, лес возвращается. Расписаниедействуетнаграницеслесом,посколькунаспривлекаетиоткрытое неразмеченное пространство, но также нанесенные линии.

Лес может быть рассмотрен нами и с точки зрения рассчитывающего мышления, нейтрального или невнимательного, несерьезного отношения к технике, как то, о чем можно строить планы, размечать и так далее, такой смысл можно увидеть в греческом значении λη – строевой лес, лесные материалы, дрова; сырой, необработанный материал. Мы тогда погружаемся и в иллюзию, будто видим «строение» леса. Нельзя сказать, что неметрическое пространство не размечено. Оно размечено иначе, например, светом и тьмой; низ и верх («повышение жизни, плотность бытия») метрики нам не знакомы, мы смотрим снизу вверх, и конца леса не видно. Это нас пугает. При этом лес притягивает нас своей близостью и изначальностью, мы узнаем в нем что-то родственное, но для нас остается неясным, каким образом это происходит. У бибихинского леса действительно есть свой внутренний распорядок, скрытый от наших глаз, о четкости и строгости которого мы часто даже и не подозреваем, но чтобы его уловить, нам следовало бы потеряться в этом лесе, «бросить себя и надеяться, что меня подхватит свое»65, отказавшись от собственного удобного расписания и страха потерять себя, поскольку «техника и ее сестра-близ- нец – «организация», обе являющиеся противоположностью всему «органическому», действуют в соответствии со своей сутью, [направляясь] к собственному концу, подрывая себя самих. А что делаем мы, увлеченные, т. е. захваченные и очарованные, а также уносимые этим процессом – что делаем мы? Мы вооружаемся в техническом и организационном смысле (короче: мы снаряжаемся для махинации). Мы приготавливаемся, направляясь к концу, чтобы – потом в конце быть

65 Бибихин В. В. Дневники Льва Толстого. С. 31.

47

Институциональные и духовные проекции социального

не подготовленными для начала, а перед этим – для колоссального опустошения и потрясения всего»66.

В. В. Бибихин перенимает понятие «мир» из философского арсенала М. Хайдеггера, у которого бытие-в-мире является темой базового труда «Бытие и время». Однако вряд ли здесь можно говорить о простом заимствовании: хайдеггеровский Welt, пропущенный через мышление В. В. Бибихина, значительно преображается. Если у М. Хайдег­ гера мир – это один из конституирующих бытие Dasein феноменов, то у В. В. Бибихина мир тотализируется: вопрос о мире (включая всю, связанную с этим русским словом систему значений) становится у отечественного автора основным, в то время как у немецкого мыслителя он занимает служебное, по отношению к бытийному вопрошанию, положение. В позднем творчестве М. Хайдеггер фактически отказывается от понятия «мир» в пользу других, открытых им, категорий, в то время как для В. В. Бибихина тема мира проходит сквозной нитью через все его работы.

Мы хотим все разъяснить, обозначить место страны в мире, определиться с историей, но если мы пойдем по этому пути, то увидим, что все, что происходит сейчас, берет начало и продолжается со времен раскола греческой цивилизации: античность – это не пройденный этап истории, она всегда присутствует в настоящем, в античные времена отношение к жизни было иным – древние греки были спокойны и безмятежны, у них отсутствовал страх смерти (и страх ревизора), они были готовы бесстрашно предстать перед богом. Сравнивая такую жизнь с современной, мы видим, что общество, привыкшее рассуждать о проблемах безопасности и комфорта, на самом деле занято не важным для мира. Мир больше, чем совокупность вещей, – греки в античности были заняты единым. Единственной настоящей ошибкой и настоящим риском, говорит В. В. Бибихин, будет остановка мысли. Нам привычно, что часто мысль и дело разводятся – мыслить – другое, чем делать, ноВ.В.Бибихинуказываетнато,чтонашамысльвсегда –рискованное дело, если она поступок. Мышление – это поиск, и М. Хайдеггер здесь оказался рискующим новатором: «…то, чем философ занимался индивидуально, на свой страх и риск, сам выясняя бытие или первосущее,

66 Хайдеггер М. Размышления II–VI. С. 394.

48

1.Теоретические основания анализа социального

или начало начал, Хайдеггер щедро без зависти отдает человеку, всякому причем человеку, без исключения всякому человеку с улицы»67. Мыможемошибитьсявфилософскомпоиске,сбитьсяспути,и этобудет только нашей ошибкой, поскольку мы ищем свое – но то же самое, что искали и до нас, но мы не можем останавливаться в этом поиске, что сродни умиранию. Конечно, мы рискуем тем, что бытие может от нас ускользнуть, но это снова наша ошибка, бытие – необходимо, исключительно – мое дело. Бытие требовательно, оно – вызов, и при отсутствии рискованного мышления мы теряем всякую возможность на этот вызов ответить.

Философия поэтому такое уникальное явление в культуре, которое предполагает и страх, и хаос, и блуждание, но не разрешение какой-ли- бо ситуации. Решить для себя что-либо можно и без философии.

В философии мы всегда действуем на свой страх и риск (конечно, если речь не идет о спекуляции на философии) и если мы ошибемся, то хуже будет только для нас, потому что есть логос, мы просто тогда непопадем в порядок вещей. Задача: всегда говорить об одном, как выходит, что философия – Платона и Аристотеля, Г. Гегеля и И. Канта, М.Хайдеггера и так далее, то есть всех великих – всегда об одном. Дело лишь в том,узна млимыверныйлогосилинет.Нашамысль-λ γοςдолжнастать тождественной с λ γοςв смысле порядка, закона. Другого пути у нас нет. «Неестественно, чтобы человек продолжал рисковать собой ради того, чего нет»68, – мы рискуем отдать себя тому, чего несуществует.

Успех для В. В. Бибихина – это не «сытость, здоровье и плодовитость», но успех энергии, «которому направлен мир, которого ищет природа: успех как исполнение задания, попадания в свое место в мире и свое время. Место человека, узнающего себя»69.

«Вечный русский поворот: вс становится апокалиптическим, грозно-нагнетенным. Что выльется из этой грозы? Да ничего хорошего. Новсеравнорусский,каквсемизвестно,рветсякдействию,иперспектива просто думать кажется ему чуть ли не унизительной»70, – Россия

67Бибихин В. В. Ранний Хайдеггер. С. 282.

68Там же. С. 356.

69Бибихин В. В. Лес. СПб.: Наука, 2011. С. 200.

70Бибихин В. В. Узнай себя. CПб.: Наука, 1998. С. 536.

49

Институциональные и духовные проекции социального

другая. Ясно, что многие институты, законы в России взяты у других стран, без общества тех стран, и поэтому наша мысль социально этими институтаминезащищена,онаметафизична.Мыможемсетоватьнато, что здесь нет такой стабильности, какая есть на Западе, но, говоря так, мы забываем, что в отсутствие порядка (такого, который мы себе представляем (кстати, плохо представляем)), есть порядок мира, и он стоит ближе всего к нам. И вообще, где мы видели правильность? Она нам приснилась, космос вращается в другую сторону, мы следуем за ним.

Россия зависима от присутствия Запада, поскольку принято считать, что правды здесь нет, а если и есть, то ее от нас кто-то спрятал, отчасти и потому, что люди сами недоверчивы и к себе, и к миру, властвует следующая тенденция: «Несвобода. Деспотизм. Скрытность. Люди без причины, цели и пользы говорят не то, что думают, просто из-за непризнания ценности правды. Можно сказать, что мы живем в мифологической, сказочной ментальности, где ложь и воображение слитны»71.

«Всякий западный посетитель находит, конечно, у нас многое, что остается ему непонятно, странно и часто, наверное, противно. Мы во многих отношениях другие. Все люди разные, и человечный способ сосуществования – просто допускать все различия, смотреть на них легко»72. Кажется, будто бы Россия должна как-то пояснить эти различия, дать им оправдание. Дело наше, однако, не в этом. Мир больше, чем мы видим, и мы знаем об этом, хоть вместить его и не можем, поэтому прежде, чем жаловаться на нищету, стоит посмотреть на то богатство, которое у нас есть. Мы хотим говорить тем же голосом, что и Запад, или для Запада, но голос России – молчание, которое иногда может быть громче, чем любые слова.

Так, еще до общественного договора, государства, законов есть в сущности и мыслях человека присутствие другого, связью с которым и предполагается общество-мир, собирающее собой все. «Мир не то, что думают истолкователи. Мир всегда и больше, и меньше, чем им кажется, он неожиданный. И Россия не другое, чем мир. Мир не то что недоразъясненитребуетокончательноверногомировоззрения,аоннетакая

71Бибихин В. В. Наше положение // Наше положение: образ настоящего. М., 2000. С. 85.

72Там же. С. 84.

50