Институт лидерства в региональном пространстве. Монография

ционных практик, повышающих социальную информированность и социальную компетентность в региональном пространстве как качество, необходимое для появления новых институциональных механизмов. Второе – это желание участвовать в конкретных делах – является институциональной прагматикой (18% респондентов)45.

В рамках исследования очевидно, что изменяются фоновые практики: предшествующие фоновые практики были основаны на кулуарных сделках, на заключении теневых соглашений, а сфера конкретных дел связана с внутриинституциональными отношениями. Конкретные дела

врегиональном социуме означают внесение определенных изменений

вразные сферы социально-экономической, социально-политической жизни: от перемен в местном самоуправлении до реализации широких экологических, социальных, культурных инициатив. Следует сказать, что мимо российской социологии прошел феномен опыта молодых городов России, бум которого пришелся на 2008–2010 гг. К сожалению, ушедший из жизни культуролог И. Глазычев, вернувший интерес к малым городам России, оказался полузабытым. А ведь именно конкретные дела есть преобразование физического пространства в социальное. Речь о том, что институт лидерства в региональном пространстве не может быть локализован только в областных центрах. Малые города, в которых проживает 30–40% населения российских регионов, нуждаются

винституте лидерства как проективном, когда происходит переход коммуникативного аспекта в институциональный.

Роль лидерства, таким образом, определяется внесением изменений в соотношение общественных и властных (политических) институтов по логике разумного самоограничения и перемещения интереса к болевым точкам регионального пространства в краткосрочном, среднесрочном измерении, также закрепления в институциональном пространстве миссии преобразования региона, использования культурносимволического, культурно-исторического ресурса в рамках институционального развития.

Развивая мысль о том, что объективные факторы формирования института лидерства не укладываются в прямолинейную схему экспорта инициатив сверху, имеет смысл говорить об успехе института ли-

45 Российское общество и вызовы времени. Книга вторая / М. К. Горшков и др.; отв. ред.: М. К. Горшков, В. В. Петухов. М.: Весь Мир, 2015. С. 155.

51

дерства в интеграции в институциональную систему регионального пространства, что возможно, если наряду с поддержкой федерального Центра, значимой в условиях вертикальной властной структуры, сложившейся в России в последние два десятилетия, существуют внутренние, перманентные, эндогенные предпосылки для институциональных изменений. Для того чтобы властные и общественные институты регионального пространства перестроились таким образом, чтобы сохранить реальность вертикальных социальных связей, был дан импульс формирования зон горизонтальных социальных связей.

Российские исследователи О. Н. Яницкий и Э. Г. Кульпин отмечают, что в современных условиях значимым является специфика геополитического положения, наличие таких географических факторов, как богатство сырья, центральное положение в стране, наличие протяженной дружественной государственной границы, соседство с депрессивными или слабо освоенными экономическими районами. В современных условиях издержки территориальной экспансии превышают ее выгоды, большая территория может означать и мощь, и непосильное бремя. Здесь возможны два сценария: либо региональное направление со сдвигом центра тяжести экономического развития, либо ориентация на запад, на европейскую Россию, с опорой на крупные города, сложившиеся научно-технические центры, с упором на современные высокие технологии46. Какое отношение к рассматриваемой проблеме имеет изложенный сюжет? Вероятно, институциональная скорость и направленность институциональных изменений зависит от того, каков региональный потенциал регионального пространства и какие отношения складываются с федеральным Центром.

Авторы изложенного суждения считают, что для России существует два сценария: либо на «восток» с упором на ресурсную базу, либо на «запад» – на высокие технологии. Уже отмечалось, что в нынешних условиях региональная политика, направленная на концентрацию ресурсов в Центре, внешне заявляет об ориентации на запад, на модернизацию регионов на основе включения высоких технологий и концентрации работоспособного населения в крупных городах. Но также отмечалось, что издержки подобного сдвига очевидны: отток населе-

46 Россия реформирующаяся. Ежегодник / отв. ред. М. К. Горшков. Вып. 7. М.: Институт социологии РАН, 2008. С. 74.

52

ния восточных регионов страны, реальные внешние угрозы, связанные с территориальными претензиями соседних государств, с утратой Россией геополитического положения в Азиатском регионе. Для того чтобы оценить перспективы ухода на Восток, следует учесть суждения, высказанные в начале 2000-х гг. Сейчас сократилась база региональной фронды, и никто не заявляет о самодостаточности регионов, их способности к региональному сепаратизму.

Маятник, качнувшийся в сторону централизации, и создал ситуацию, при которой необходимо выпрямление региональной политики и определение вектора развития регионального пространства в сторону создания эффективно функционирующей институциональной системы. Преобладание властных институтов привело к тому, что проявился отрыв институционального пространства от регионального. Региональное институциональное пространство сложилось таким образом, что выполняет в основном административно-правовую, регулирующую функцию, в то время как в региональном пространстве возникли зоны анархического нейтралитета и спонтаниизма, далекие от идеала самоуправления и самоорганизации.

Неформальные акторы институциональной системы попали под ее влияние посредством отношений субординации и клиентелизма, что, по логике неоинституционального подхода, является ситуацией естественного государства, где ресурсы назначаются, что изложено в российском варианте теории институциональных матриц Киргиной. Важно, что институт лидерства не укладывается в данную схему или укладывается ценой модификации, когда трудно понять, готов ли он к реализации заявленных функций.

Внутренние институциональные изменения позволят институту лидерства стать институтом стимулирования процессов развития регионального пространства и одновременно реализовать функции, которые в силу разных обстоятельств (новые социальные лифты) не реализуются действующими институтами. Логично ожидать, что институт лидерства работает в настоящее время на будущее, что реальное состояние регионального пространства связано с монополией групп, нацеленных на объемы ресурсов. Вероятно, когда осуществлялся выбор в пользу «запада», преследовалось множество целей. Учитывая экономические реалии (характер моделей российской экономики), необходимо избавиться от ресурсной

53

направленности и одновременно приблизиться к основным потребителям российского углеводородного сырья. Определив тенденции регионального сепаратизма, блокировать их; лишив региональные элиты отделенческих настроений и интегрировав региональное пространство в вертикаль политической власти, добиться создания оптимальной модели централизации.

Как следствие, лидерство в регионах ушло на второй план, так как с властными институтами не связывалось и не связывается до сих пор ожидание социальных инициатив или социальных изменений, не задаваемых сверху. Таким образом, институт лидерства находится в неопределенном состоянии. Для того чтобы избавиться от восприятия инициативы сверху как конъюнктурной, с подозрением на усиление контроля за региональными элитами, требуется сформировать запрос на глубокие институциональные изменения, позволяющие институту лидерства заявить о себе как долгосрочном, социальном проекте группы. Оценивая состояние человеческого капитала в российских регионах, российские исследователи пришли к выводу, что сама линия разлома пространственного неравенства между столицами и регионами является следствием концентрации ресурсов, сосредоточением наиболее активного населения в региональном пространстве в крупных городах. Дело не только в том, что происходит процесс урбанизации, – «вымыванию» подвергаются малые города и города с моноэкономикой – но это отдельная тема для разговора. Есть необходимость говорить о предъявлении в нормативном порядке47 требования к тому, чтобы невластные институциональные акторы были способны сформировать и предъявить запрос на институциональные перемены, связанные с перестройкой институциональной иерархии, расширением объема компетентности общественных организаций, созданием наиболее приемлемых условий для взаимодействия с властными институтами.

Обозначается влияние деконструкции пространственной политики – политики сверхконцентрации ресурсов. Невластные акторы институционального пространства представляют группы, социальная активность которых потенциальна, а реальная состоит в выборе стратегии адаптации к реальным социально-экономическим условиям и правилам игры, сложившимся в региональном пространстве. Упреки в том,

47 Дискин И. А. Россия, которая возможна. М.: Юрист, 2011. С. 79.

54

что изложенные правила являются формальными, отмечены теневыми сделками, по существу не изменяют оценки.

Анализируя институт лидерства в контексте объектных критериев, можно сказать, что с институтом лидерства связываются процессуальные характеристики прошлого, настоящего и будущего: прошлое – в рамках институционального наследства; настоящее – в реалиях сложившейся иерархии институтов; с будущим связан результат институциональных изменений. Объективные критерии – это внутренние (эндогенные) и внешние (экзогенные), связанные с влиянием внешних факторов. К внутренним (эндогенным) факторам можно отнести, как отмечалось, сложившиеся институциональные ресурсы, механизмы доступа к институциональным ресурсам, соотношение позиций институциональных акторов и внешних, то есть институциональной среды, совокупность условий и факторов, которые способствуют или блокируют развитие институциональной системы естественным путем или через конструирование новых социальных институтов.

В таком разрезе институт лидерства, несмотря на внешнее происхождение, на пути к интеграции в институциональное пространство, зависит от внутренних факторов. Как отмечалось ранее, внутренние факторы развития института лидерства определяются закрытостью или открытостью сложившейся институциональной системы. Открытость выражается в характере внутриинституциональных отношений, в том, являются ли они субдоминантами, построенными на клиентелизме, жестко договорными или мягко договорными. В региональном пространстве в основном доминируют клиентелистские отношения, так как доминирование властных институтов опирается не только на авторитет власти и непосредственные контакты с федеральным Центром, но и определяется монополией на властные и экономические ресурсы, а вследствие – зависимость, в частности, бизнес-элит от взаимоотношений с властью и принятие бизнес-класса в качестве институционального актора.

Причина того, что институт лидерства пока не стал самостоятельным, – в недостаточном стремлении стать институтом развития. Основываясь на данных о мнении россиян по поводу их возможности влиять на политику власти разных уровней, можно сказать, что по отношению к региональным властям только 2% придерживаются позиции «безусловно, да», 18% – «скорее, да», а вот о невозможности влиять на политику региональных властей заявляют «скорее, нет» 46%, «без-

55

условно, нет» – 34%48. Важно подчеркнуть, что среди тех, кто заявляет «скорее, нет», а они численно преобладают, просматривается возможность влияния в пропорции – чем ниже уровень власти, тем меньше ей доверия. Хорошо обеспеченные респонденты и представители молодежной когорты49 имеют большие возможности влияния.

Однако институт лидерства не был бы востребован, с точки зрения федерального Центра, в целях обеспечения устойчивого развития регионов и предоставления самостоятельности, если бы во влиянии на политику региональных властей не содержалось два ограничителя. Первый связан с тем, что возможность влияния определяется степенью неформальных связей с властными структурами, как стабильные, но недолгосрочные интересы, которые бы обеспечивали успешное функционирование институциональной системы. Другой имеет конкретную региональную специфику и связан с тем, какова социальная структура, социальный состав населения региона. Если брать в качестве модальных регионы со средним уровнем развития, то в этом контексте региональное пространство выглядит социально сбалансированным, отражающим динамику социальной структуры российского общества.

Однако, если взглянуть вплотную, выходит, что возможности реального влияния необходимо отделить от воображаемых, абстрактных возможностей. Респонденты в целях повышения социальной самооценки определяют свои возможности как потенциальные, но реально возможностями влияния на региональную власть обладают 10–20% респондентов50. Такой показатель исходит из того, что только каждый пятый житель региона находится в контактах с региональными структурами власти. Если отделить отношения, связанные с традиционными клиентелистскими коммуникациями, запросами и просьбами, с решением текущих дел, то то, что относится к уровню функционирования института лидерства, составляет около 25%. Сама структура региональных властных институтов не предназначена для того, чтобы

48Российское общество и вызовы времени. Книга четвертая / М. К. Горшков и др.; под ред.: М. К. Горшкова, В. В. Петухова. М.: Весь Мир, 2016. С. 188.

49Там же.

50Орлов Д., Туровский Р. VII рейтинг эффективности управления в субъектах Российской Федерации в 2019 году. 2020 [Электронный ресурс] // URL: http://regcomment.ru/ratings/vii-rejting-effektivnosti-upravleniya-v-subektah-rossijskoj- federatsii-v-2019-godu

56

быть открытой для инициативы граждан. Если в российском обществе постоянно муссируется вопрос о необходимости сокращения бюрократического аппарата, введении моральных и правовых запретов в кодексе регионального служащего, о недопустимости диффамации в обращении с гражданами, то это скорее симптом того, что можно назвать застоявшимся клиентелизмом.

В системе властных институтов поддерживается позиция доминирования. То, что можно назвать встречными коммуникациями, контактами с населением региона, модифицируется на уровне просьбы, и инициатива, даже если не требуется финансовой или правовой поддержки, воспринимается с точки зрения того, нужно или не нужно это управленческому аппарату, а также как излишняя нагрузка на исполняемые властные функции. Действующие общественные советы при администрациях регионов подтверждают это, выполняя представительские функции. Однако нельзя сказать, что общественные советы стали координаторами социальной жизни в региональном социуме, что претендуют на роль «зонтичной» организации, аккумулирующей интересы и цели различных социальных акторов.

Деятельность общественных советов обычно подогнана под деятельность администрации; в нее, как правило, рекрутируются люди, которые являются лояльными общественниками или имеют бэкграунд региональной политической карьеры и основание иметь должностной и профессиональный рост во властных институтах. Здесь уместно сказать о возрастных ограничениях. Во властных структурах поддерживается модель геронтократии, что делает трудным вхождение во властные институты молодежных когорт, более всех уверенных в возможности влиять на региональную власть.

Таким образом, объективные факторы института лидерства в региональном пространстве являются индикаторами неразвитости, дисфункциональности властных институтов. Следует отметить, что в лидерстве заложено стремление сделать властные институты демократичными и открытыми. Но трезвый взгляд заставляет сказать, что нельзя эту цель достичь через простое омоложение, потому продолжает действовать логика бюрократизации, норм бюрократического корпоративизма и сам опыт «документооборота», требующие не лидерских, а исполнительских качеств.

57

ГЛАВА 3. СУБЪЕКТНЫЙ АСПЕКТ РАЗВИТИЯ ИНСТИТУТА ЛИДЕРСТВА В РЕГИОНАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Реальная ситуация в региональном пространстве, как показали исследования, связанные с консолидацией регионального пространства России, при влиянии социально-территориального неравенства как фактора стратификации российских регионов определяет логику исследования в отношении объективных критериев как поиск точек соприкосновения нового и старого, тенденций, связанных с воспроизводством институционального прошлого и новых договорных отношений, требующих открытого доступа к ресурсам, равенства акторов институционального пространства, если не в объеме институциональных ресурсов, так в их разнообразии. Вместе с тем социальная верификация внутренних объективных факторов определяется тем, как верифициируются институты, векторы-азимуты, место актора51.

Анализируя внутренние факторы, нужно определить неравенства между акторами как следствие территориальности, связать с внешними факторами, о которых говорилось: геополитическими, природными и экономическими. В этом смысле не нужно остерегаться приумножения факторов, определяющих развитие института лидерства в региональном пространстве. Проект реализации лидерства предполагает разнообразие методов и способов, которые могут быть использованы в региональном пространстве. Условность отрицательных и конструктивных коннотаций, которые не проявляются в чистом виде, а являются смешанными, касается того, что является комплексом неравенства в сложившейся институциональной системе и способом определения пути и характера воздействия объективных факторов на их субъективную оценку.

51 Региональная социология: проблемы консолидации социального пространства России / М. Горшков, В. Маркин, А. Дмитриев и др.; отв. ред. В. В. Маркин; ред. коллегия: М. К. Горшков, В. В. Маркин, В. В. Воронов, чл.-корр. РАН А. В. Дмитриев, Н. И. Лапин, А. В. Тихонов, А. Н. Чумиков, Э. К. Бийжанова. М.: Новый Хронограф, 2015. С. 14.

58

При анализе регионального пространства выработаны такие категории, как социальное самочувствие населения и территориальная адаптация, но они, как отмечается, носят зачастую субъектив- но-спекулятивный характер, приводя к тому, что одни формы неравенства как бы гасят другие, смягчая тем самым уровень социальной напряженности52. В контексте предпринимаемого исследования специфические факторы, а к ним относятся природно-климатические и геополитические, отодвигают на второй план источники внутриинституциональных разрывов и неравенств. Институт лидерства являет образец применения социоресурсного и пространственного подходов в том смысле, что внешние объективные факторы в реальном влиянии создают ситуацию непроясненности внутренних факторов. Действительно, разрыв между властными и общественными институтами в институциональном пространстве объясним с точки зрения специфики территории: только властные институты могут брать на себя инициативу в развитии регионального пространства в связи с природно-климатической, экономической и культурноисторической спецификой. А может быть региональное пространство и не нуждается в лидерах, и развитие этого института должно стать структурой отправки из регионов наиболее амбициозных и карьерно устремленных кадров в города?

Что же касается креативности, она якобы может быть применена в конкретных социальных инициативах, в акциях, связанных с поддержкой регионального руководства. Как отмечалось, анализ деятельности Общественных палат при региональных администрациях практически воспроизводит эту схему. Интересный факт: указание на специфику нивелируется шаблонностью применяемых процедур по конструированию форм общественного представительства. Как правило, срабатывающий принцип лояльности к региональным властям отодвигает в сторону критерии, требуемые для того, чтобы институциональные акторы направляли свои усилия на изменение вектора – азимута развития институциональной системы, чтобы сохранялся привычный уклад жизни и стабильность социальных позиций и диспозиций в региональном пространстве. Причем это касается не толь-

52 Региональная социология: проблемы консолидации социального пространства России. С. 71.

59

ко основных узловых региональных проблем – в такой ситуации выработка интегративного показателя, характеризующего объективное положение института лидерства в региональном пространстве возможно, но с трудом. Простое наложение действующих неоинституциональных схем на познавательную принципиально ситуацию не меняет. Одно из возможных решений проблемы – изучение факторов внутриинституциональной ассиметрии, определение совокупности одномерных факторов, таких как монополизм на экономические властные ресурсы и воздействие объективных внешних факторов на ситуацию с монополизмом.

Казалось бы, знакомая схема сращенности власти и бизнеса из заимствованной превращается в российскую, требующую определить монополизм как нейтральный фактор. Институт лидерства не должен быть инструментом популизма, простого решения сложных проблем региона, не должен выродиться в трибуну уличной демократии, что было свойственно политической «вольнице» начала 90-х гг. Новые губернаторы не могут изменить это в силу предписанной им роли лидеров, ставящих целью подготовку населения региона, подготовку институтов в региональном пространстве к выполнению мобилизационных функций, функций внесения и реализаций социальных институциональных изменений, что не может быть задано в администра- тивно-правовом формате.

В предшествующий период 2012–2019 гг. оформился запрос на стратегии модернизации регионального пространства, так как российские регионы еще не прошли период первичной модернизации и не приступили к вторичной модернизации53. Не уделяя особого внимания социокультурной модернизированности регионов и предполагаемому простору для инноваций, развитию нового экономического уклада, следует сказать, что институт лидерства и актуализирован в связи с тем, что применение информационных технологий, как и политика кластеров, не влияют на институциональную систему в региональном пространстве как прямой источник институциональных изменений.

Таким образом, структурация институциональной системы в региональном пространстве остается незавершенной вне построения и

53 Региональная социология: проблемы консолидации социального пространства России. С. 63.

60