Институт лидерства в региональном пространстве. Монография

ной игры и прозрачности результатов. Данные нормативные требования необходимы для того, чтобы институт лидерства не унаследовал болезни старых и новых институтов России постсоветского периода.

В рамках предпринимаемого исследования важно определить критерии институционального доверия, демонстрирующие приоритет двух задач. Первая связана с включением института лидерства в систему общественного внимания, введение в общественный дискурс, что вызывает устойчивый интерес и рождает ожидание лучшего будущего для регионального пространства. Вторая задача: очевидно, что в конкуренции с властными институтами лидерство имеет тенденцию быть и властным, и общественным. Парадоксальность в том, что лидерство невозможно без делегирования реальных полномочий, без перспектив партнерского статуса в жизни регионов. И одновременно институт лидерства формируется общественной средой, социально активной частью населения, когда минимизируются следствия концентрации властных экономических ресурсов.

Институциональное развитие в региональном пространстве характеризуется разноритмичностью, разными пространственновременными параметрами. Во временном исчислении институт лидерства является молодым, и трудно прогнозировать, какой временной период необходим для ускоренного развития. Также встает вопрос: с какими целями и какими способами институт лидерства интегрируется в действующую институциональную систему. Необходимо понять, что в России, несмотря на утверждение о гибридном состоянии институциональной системы, просматривается тенденция безвозвратности к прошлому: с одной стороны, существует эффект социальной ностальгии и следование определенным культурносимволическим аспектам прошлого; с другой – этот эффект не вызывает предчувствия ресентимента, социального реванша.

Действующая институциональная система в региональном пространстве наследует советское прошлое в знаковом пространстве – герб, флаг, музыка, следование массовым акциям – и не является продолжением советской традиции в главном: в реально действующих механизмах сращенности власти и бизнеса, возникновении групповых механизмов. В советский период мы были свидетелями обвинений в местничестве, дорастающих до серьезных политических акций: вспомним знаменитое «Ленинградское дело» 1950-го года, ко-

41

гда действовала государственно-партийная, централизованная система. В нынешних условиях партийные механизмы, даже если принять на веру тезис о правящей партии, не являются конституирующими маркерами и партийные структуры не влияют на позицию группы реальных интересов в институциональной системе. Реальность такова, что действует правило бюрократического сплочения, субординации (подчинения) и правило клановости, командности. Здесь может возникать противоречие, но источником погашения, блокирования являются различные неформальные механизмы. Вмешательство федерального Центра возможно только при открытом конфликте и нарушении консенсуса внутри правящих региональных элит как институциональных акторов.

Институт лидерства является реальностью, формирующей запрос на авторитет и запрет на применение правил нечестной игры. Действующие неформальные механизмы, кулуарные сделки и взаимовыгодные соглашения в рамках формирования института лидерства не работают, фоновые практики в целом являются ограничительными. Как перейти к правилам честной игры, достичь баланса неформальных и формальных соглашений? Вопрос достаточно сложный. Внешне привлекательной может быть политика наращивания финансово-организационного ресурса лидерства, стимулирования его продвижения в институты власти, но не следует забывать, что лидерство – процессуальный институт, не связанный с интегрированностью в общественные и властные институты, и в этом смысле является институтом социального контроля, социального партнерства. Говоря о лидерстве, можно декларировать хорошие намерения и при этом оказаться в цейтноте, забыв о трудной и сложной работе по совершенствованию действующей институциональной системы, где, как показывают исследования Игошина, институциональные дефекты являются следствием осознаваемого стремления адаптировать действующие институциональные механизмы к собственным интересам.

Масштабные социологические исследования «Столицы и регионы в современной России: мифы и реальность 15 лет спустя» свидетельствуют о том, что в региональном пространстве показатели противоречия между чиновниками и гражданами (43/27) превышают значения сто-

42

личных мегаполисов на 10 показателей38. Такой уровень противоречий важен для понимания логики формирования института лидерства, потому что фиксирует очевидные задачи, стоящие в процессе его становления и включения в сложившуюся институциональную систему регионального пространства. Само противоречие между властью и народом является достаточно размытым и аморфным в смысловом значении, поскольку включает различные причины: от недовольства социальным самочувствием, низким авторитетом власти, его отгороженностью от народа до проекции общего недовольства социально-экономическим, социально-политическим положением в стране на региональное пространство, где ситуация может иметь более низкие показатели по сравнению со столичными мегаполисами.

Рациональное зерно в показателях данного противоречия состоит в том, что действующая институциональная система не создала коммуникации, общения между населением регионального социума и властными институтами, что наблюдается эффект самовоспроизводства бюрократии, о чем мы говорили, и логика формирования ее интересов различается с интересами населения, которые могут и не быть сформулированы ясно, что прослеживается в отсутствии четкого запроса снизу на институт лидерства. Что касается противоречий между чиновниками и гражданами, то показатели неудовлетворенности (51,7%)39 являются индикаторами воспроизводства синдрома недоверия. Если обратить внимание на позицию второй конфликтующей стороны – чиновников, то ясна неудовлетворенность качеством запросов граждан, их чрезмерными претензиями и непониманием сложности работы управленческого аппарата. В институциональном смысле такая конфигурация не является открытием, поскольку еще М. Вебер говорил об особенностях бюрократии, ее стремлении к сплоченности, усвоению корпоративных правил, ограничивающих объективно предельную демократизацию, переходу в популизм, заигрыванию с населением и завоеванию авторитета любой ценой. Для института лидерства подобные ограничения не являются обязатель-

38Столицы и регионы в современной России: мифы и реальность пятнадцать лет спустя / отв. ред.: М. К. Горшков, Н. Е. Тихонова. М.: Весь Мир, 2018. С. 316.

39Седова Н. Н. Эффективность бюрократии в оценках россиян. С. 15 [Электрон-

ный ресурс] // URL: http://ecsocman.hse.ru/data/517/762/1219/Sotsis_3_06_p1520.pdf

43

ными, так как его основное назначение – в приведении регионального социума в мобилизационное состояние: консолидация на основе выработки общих целей и интересов, переход к действиям, которые опираются на реальные возможности региона. В частности, с институтом лидерства связан переход от социально адаптивных к социально достиженческим стратегиям, и в этом смысле лидерство предназначено для того, чтобы стать референтной моделью для развития других социальных институтов. Вместе с тем надо подчеркнуть, что многие аспекты лидерства не прояснены до конца в методологии. Вследствие происходящих социальных преобразований возникла ситуация ситуативного формирования институциональной системы. Таким образом, для анализа объективных параметров института лидерства при недостатке достоверной и полной информации о реальном состоянии динамики институциональной системы следует избегать поверхностных обобщений и чрезмерных реакций.

Институт лидерства не является претворением лозунга «помочь всем без разбора». Для выбора следующего критерия исследования, являющегося следствием критерия институционального доверия как наиболее интегративного и в то же время требующего насыщения достоверной информацией, представляется важным мобилизационная готовность институциональной системы регионального пространства с включением института лидерства как доминирующего в процессе реконфигурации институциональных механизмов. В какой мере можно говорить о том, что институт в системном преобразовании? Чтобы стать инициатором изменений, социальный субъект должен прийти в действие, активизироваться, должен начать совершать такие действия, которые прежде не были характерными для его повседневного существования40. Речь, казалось бы, идет о субъективном аспекте проблемы, но в рамках институционального анализа важно выявить группы, ориентированные на изменение институциональных механизмов. Как было отмечено ранее, внутри сложившейся институциональной системы такие группы не активны и их влияние на институциональную систему ограничивается стабильными, но теневыми договорными отношениями, преду-

40 Россия: трансформирующееся общество / под ред. В. А. Ядова. М.: КАНОН-

пресс-Ц, 2001. С. 328.

44

сматривающими активный институциональный интервенционализм. Пока не создана площадка для того, чтобы институт лидерства воспринимался как имеющий основания для проведения институциональных изменений. Предписываемые функции ясны, но из этого не следует понимание, какие формы внутреннего институционального взаимодействия, какие институциональные механизмы являются эффективными, чтобы институт лидерства сыграл свою роль в стимулировании развития регионального пространства. Напоминая о том, что региональное пространство в контексте реализуемого исследования есть структурированность социальных позиций, соотносящих интересы действующих субъектов и формирующих соответствующие типы взаимодействия, актуально определить критерии мобильной готовности институциональной системы по социальной инфраструктуре, плотности субъектов регионального пространства.

Разделение позиций властных и общественных институтов показывает, что мобильная готовность к социальным изменениям является внутренним показателем, фиксирующим механизмы самовоспроизводства. И властные институты, включенные в вертикально интегрированную систему, действуя по принципу приказа, не решаются на самостоятельные мобильные действия. Вертикально интегрированные социальные связи обеспечивают устойчивость и непрерывность в воспроизводстве регионального пространства и связаны с действиями властных институтов как системных агентов. Социальная мобилизация определяется формированием социальных солидарных сообществ, групп индивидов во взаимной ответственности, общими социальными целями с реализацией общегрупповых и собственных задач с помощью групповых ресурсов и тех возможностей, что предоставляет, подчеркнем, имеющаяся институциональная структура41. В региональном сообществе проявляется разноречивая тенденция формирования солидарных сообществ. Солидарные сообщества с региональной идентичностью, с целями регионального развития, с накоплением собственных групповых ресурсов не создали эффект взаимного притяжения с действующей институциональной системой, и использование ее возможностей не является эффективным.

41 Там же. С. 331.

45

Рассматривая, таким образом, фоновые практики института лидерства, можно отметить, что в рамках реализуемого исследования важно определить показатели института лидерства, как подчеркивалось ранее, по ресурсным основаниям. Критерии институционального доверия оказываются слишком неопределенными для отношения к институту лидерства как недостаточно хабитуализированному в региональном пространстве. В то же время следует подчеркнуть, что институт лидерства имеет перспективы в создании контура действия, то есть общей консолидации на креативных основаниях и выработке дискурса действия. Здесь важно расставить акценты с целью не впадать в эйфорию или пессимизм по поводу перспектив интеграции лидерства в институциональную систему регионального социума.

Вертикально интегрированная система не может быть сломлена, это не является задачей института лидерства. Реально лидерство в состоянии оказать позитивное влияние на совершенствование институциональной системы при условии, что будут сформулированы ясные групповые интересы, которые могут быть переведены на язык сотрудничества с властными институтами, и социальные акторы, претендующие на лидерство, ориентированы на изменение институциональных практик, их детеневизацию, установление договорных отношений, работающих на идею всеобщего блага в региональном пространстве.

Это все может выглядеть как система должного, отличная от реалий сущего. Однако институт лидерства при поддержке сверху становится престижным, то есть получает дополнительные ресурсы для укрепления собственной референтности. Ресурсная база института лидерства соотносится с ресурсным потенциалом регионального пространства. Есть повод думать о том, что при реализации идеи лидерства в региональном пространстве инициатива сверху является эффективной, если дифференцирована, связана с объективными факторами, такими как плотность социально активной инфраструктуры, реальный статус региональных элит в рамках претензии на монополизм во властной и экономической сфере, сеть коммуникаций институциональной системы с населением региона. Таким образом, в институте лидерства просматривается специфика регионального пространства, определяемая как факторами прошлого институционального наслед-

46

ства, так и настоящего, работающего в рамках социальных преобразований в региональном пространстве.

Главное, чтобы не существовало феномена размытости социальных интересов и их неустойчивости, что связывается с неустойчивостью новых социальных взаимосвязей, подвижностью и условностью различных групп42. Авторами предлагается и понимание нового политического класса, который является основным в становлении региональных элит. Но то, что выдается за плюрализм элит, в реальности не является позитивом для института лидерства как обладающего способностью интегрироваться в институциональную систему. Казалось бы, что такой механизм формирования содействует деятельности института лидерства, так как далек от синдрома олигархизма и корпоративизма. Однако важнейший момент – это сохранение правящего положения региональных элит как институциональных акторов в поддержании объема ресурсов, тенденции корпоративной интеграции – не является предметом заинтересованности при формировании института лидерства как открытого института. Не вдаваясь в по-

дробности относительно перспектив протогражданского общества в региональном пространстве, основной фоновой практикой можно считать бифуркационность, перспективы института лидерства зависят от того, в какую сторону качнется маятник социальных институциональных изменений. Если доминирует тенденция стабилизации и порядка, то вхождение института лидерства в институциональную систему возможно только при аленсировании с властными институтами, причем на тесных партнерских основаниях. Если тенденция открытости и смена институциональных норм в институциональной иерархии проявляется отчетливо, то речь идет как о переопределении места старых институтов, так и о возможностях интегрирования, а часто и вклинивания в институциональную систему лидерства.

Рассматривая систему нормативов и правил, действующих в институциональной системе регионального пространства, приходим к мысли, что в противовес стремлению заново сконструиро-

42 Социальные трансформации в России: теории, практика, сравнительный анализ: учеб. пособие / Л. М. Дробижева, Н. Е. Покровский, Т. Г. Стефаненко и др.; под ред. В. А. Ядова. М.: Флинта: МПСИ Москва, 2005. С. 162.

47

вать правила игры, реалистичным для лидерства становится задействование формальных и неформальных механизмов для определения новых правил игры, обладающих меньшими трансакционными издержками, чем функционирующие в реальной ситуации. Это означает, что в рамках института лидерства с большей степенью затрат и с большей уверенностью можно достичь договорных отношений, что обусловлено влиянием неформальных норм, связанных с логикой узкогрупповых интересов. Для сужения негативных фоновых практик важно, чтобы институту лидерства была предоставлена сфера развития, выполнения собственных функций как самостоятельно, так и в рамках партнерства с общественными и властными институтами.

Суммируя основные изменения в институциональной системе регионального пространства, можно сказать о возможностях и ограничениях. Тот факт, что в этих условиях на институт лидерства возлагаются определенные надежды, является и рискованным, и обнадеживающим моментом. Обнадеживающим в том смысле, что с лидерством ассоциируются и возможности роста социального благосостояния, и индивидуальной свободы, и укрепления законности. Реальным является «узкий» вариант лидерства: благодаря институту лидерства можно очистить «авгиевы конюшни» кадрового потенциала. Также через институт лидерства можно прояснить возможность инновационного развития региона, когда реальным становятся процессы рекрутирования, мобильности кадров и возможности для регионального креативного класса вступить в диалог с властными институтами. Еще одна сторона проблемы определяется представлением об упрощенном пути конструирования института лидерства вне учета базисных социальных институтов политики и экономики. Дожидаться, что в России сложится институциональная демократия в западном варианте, – значит откладывать ожидания по поводу института лидерства на долгий срок. В этом смысле институт лидерства означает прекращение дискуссии вокруг формирования институтов гражданского общества. Институциональные акторы, выступающие за изменения, и являются гражданским обществом, так как в состоянии внести изменения во властные и экономические институты.

48

Важно подчеркнуть, что если обратиться к показателям уровня институционального доверия, то недоверие всем институтам преобладает среди оппонентов действующего Президента России43. Отмеченное обстоятельство проецируется на институциональную систему регионального пространства в том аспекте, что среди институциональных акторов можно выделить несистемных социальных субъектов – тех, кто претендует на креативность, но переносит недовольство нереализацией собственных возможностей и существующими ограничениями на институт Президентства.

Институт лидерства в этом смысле может выглядеть как «уловка власти». Конечно, говорить о консолидации региональных элит и недовольных в региональном социуме институтом лидерства как задумки Центра не приходится. Ситуация гораздо сложнее и связана с тем, что региональные властные институты могут сигнализировать в Центр о недопустимости перехода пределов, при которых институт лидерства может стать оплотом региональной оппозиции и получить поддержку от несистемной оппозиции в Центре. Подобная политическая игра осложняет развитие института лидерства, создавая видимость институтов, а на самом деле квазиинститутов, а не субинститутов, о чем говорилось ранее.

Рассматривая динамику уровня доверия россиян государственным и общественным институтам, нельзя, к сожалению, не заметить отсутствие роста доверия общественным и правозащитным организациям. Хотя показатели спада доверия незначительны (2%)44, опять-таки нельзя не заметить, что общественные и правозащитные организации находятся в стагнации. Это является следствием их неоформленности, безуспешности попыток расширения ресурса влияния и, главное, решительного поворота от сложившихся фоновых практик. Реально институт лидерства призван на уровне институциональных механизмов действовать в одиночку, быть первопроходцем. Старые общественные институты могут занимать позицию либо выжидания, либо противодействия росту влияния института лидерства, поскольку видят в этом принуждение действовать по-новому, не словом, а делом, и, главное, ограничить самовоспроизводство.

43Российское общество и вызовы времени. Книга вторая / М. К. Горшков и др.; отв. ред.: М. К. Горшков, В. В. Петухов. М.: Весь Мир, 2015. С. 135.

44Там же.

49

Роль субститута, делегирующего интересы общества, в этом контексте изменяется. Для делегирования и представительства интересов в условиях неразвитости системы открытых коммуникаций в региональном пространстве общественные институты являлись функциональными, выполняя замещающую гражданское общество функцию. В ситуации с формированием и развитием института лидерства происходят изменения, направленные на то, чтобы общественные институты приобрели реальное содержание, стали институтами связи общества и власти.

Все это говорит о том, что в условиях, когда кризисные явления становятся фоновыми обстоятельствами, деятельность института лидерства определяется высокой мобилизационной готовностью объединить общество, и здесь важно в качестве критерия исследования обозначить готовность акторов институциональной системы к изменению институциональных практик. Как показывают результаты социологических исследований, в институциональной системе регионального пространства доминируют микстовые практики, когда неформальные нормы являются доминирующими по отношению к формальным. Для российского общества практики социального участия, ориентированные на создание новых социальных механизмов, являются ограничительными. Характерно, что, по результатам социологических опросов, в региональном пространстве существует пониженный интерес, по сравнению с мегаполисами, к политическим событиям. Важен вывод, что институт лидерства не может быть политизированным, претендовать на участие в политических событиях федерального масштаба, формироваться как институт представительства интересов, диалога с федеральным Центром.

Ограничение политизации института лидерства связано и с тем, как понимают практики социального участия жители регионов, для которых важным становится сочетание двух аспектов: желание участвовать в конкретных делах, возможность приобщиться к общественно полезной деятельности и возможность общения с людьми. Казалось бы, подобные позиции выходят за рамки институциональных изменений, но есть два существенных замечания, первое из которых относится к тому, что возможность общения с людьми не затрагивает только межличностный уровень, а выходит на институциональный, характеризуя формирование дискурса действия когнитивных и социально ориента-

50