Дискурсивная формация морали. Забота. Монография

мость предмета, которая проявляется как его становление (курсив Гегеля)»84. Мышление в понятиях есть спекулятивное или философское мышление, противоположное дискурсивному. Смешение спекулятивного и дискурсивного способов мышления представляет собой затруднение, которого следует избегать – пишет Гегель, поскольку в одном случае сказанное о субъекте имеет значение его понятия, а в другом – только значение его предиката или акциденции.85

В подходе Гегеля к анализу мышления можно увидеть, как в идею дискурса привносится новое значение, это мышление, к движению которого предъявляется требование – становиться. Таким образом, дискурс выводится на понятийный уровень; как идея обогащается новым пониманием собственной негативной стороны; оказывается тесно связан с человеческой субъективностью. Оставаясь характеристикой человеческого мышления, дискурс отражает не только движения рассудка, но и демонстрирует связь с движением субъекта в онтологическом плане. В этом, на наш взгляд, заключается вклад Гегелевской теории дискурса в область морали.

Принципиально новую интерпретацию получает идея дискурса во французской философии конца XVIII в. «Идеологи» полномасштабно разворачивают прагматический аспект идеи дискурса. Решая задачу по созданию универсальной грамматики, А. Арно и К. Лансло разрабатывают «Грамматику Пор-Рояля». Критики отмечают, что «В отличии от прежнего представления о языке, как о «самостоятельной стихии», подчиненной лишь своим собственным имманентным закономерностям, здесь подчеркнут приоритет мышления, по отношению к которому любой язык лишь служит средством выражения».86 Относительно идеи дискурса в «Грамматике» можно указать, что авторы строго различают означающее и означаемое и, выводя предметность того и другого за пределы исследования, обнаруживают его чисто

84Там же. С.33.

85Там же. С.35.

86Ланина, Е.Е. Ланин, Д.А. Идеи и знаки: Семиотика, философия языка и теория коммуникации в эпоху Французской революции / Е.Е. Ланина, Д.А.Ланин. – СПб.: Межрегиональный институт экономики и права, 2004. – 248с. С.41.

41

формальные структуры, которые, однако, не могут признать «самим языком», а понимают их как формы представления значения в дис-

курсе (discours).

Существенный вклад в теорию дискурса вносит Э. Кондильяк, автор учения о сознании как о превращенном ощущении, нацеленном на изучение человеческого ума. Традиционный подход, применяемый к изучению мышления – созерцание, получает новую интерпретацию. Созерцание, по Кондильяку, рождается из связи, которую внимание устанавливает между идеями. В свою очередь, «усматривать или осознавать, обращать внимание, узнавать, воображать, вспоминать, размышлять, различать свои идеи, абстрагировать их, сравнивать, комбинировать их, расчленять, анализировать, утверждать, отрицать, судить, рассуждать, понимать – это дело рассудка».87

По Кондильяку, дискурс – это и есть само мышление в его более или менее строгом проявлении. «Анализ дискурса» и «Элементы дискурса» – заглавия частей важнейшего текста «Курс занятий по обучению принца Пармского». В первой производится поиск знаков, которые языки нам представляют для анализа мышления. Это предстает как общая грамматика, которая открывает элементы языка и общие правила для всех языков. Во второй рассматриваются элементы, которые выявлены в первой части и благодаря которым открываются правила, предписываемые языком для достижения в анализе мыслей наибольшей ясности и точности.88

Дискурс, по признанию самого Кондильяка, заставляет рассматривать всякий язык как аналитический метод, а кроме языка никаких других средств для анализа у человека нет. Язык, являясь структурирующим началом, имеет своей главной функцией отделить одно восприятие от другого. Искусство хорошо рассуждать сводится к хорошо построенному языку лишь потому, что сам по себе порядок в наших

87Там же. С.85.

88Ланина, Е.Е. Ланин, Д.А. Идеи и знаки: Семиотика, философия языка и теория коммуникации в эпоху Французской революции / Е.Е. Ланина, Д.А.Ланин. – СПб.: Межрегиональный институт экономики и права, 2004. С.90.

42

идеях – только субординация, существующая между названиями, данными родам и видам. И таким образом язык науки, в частности алгебры, является примером искусного рассуждения, построенного по правилам языка.

Базируясь на подобных основаниях, критикуя и расширяя теоретические изыскания Кондильяка, «Идеологи», в частности де Трасси, приходят к ряду выводов. Во-первых, дискурс – это всякое использование языка, всякая передача знаков, а назначение дискурса – манифестировать результаты способности суждения. Во-вторых, способность суждения – это специфическая способность ощущать отношение между одной идеей и другой, отношение содержащегося к содержимому или, лучше сказать, что это способность догадываться, воспринимать, ощущать то, что актуальная идея содержит в себе другую. В-третьих, поскольку всякая культура есть культура анализа, а анализ – действие, производимое разумом над знаками и с помощью знаков, то изучаемая в грамматике структура дискурса, независимая от свойств используемых знаков – это логическая структура. В- четвертых, под дискурсом понимается совокупность высказываний, которые объединяются общей темой, интересами тех, кто высказывает суждения.

На наш взгляд, гениальная догадка де Трасси и его сподвижников состоит в том, что они предположили возможность распространения идеи дискурса не только на артикулируемую речь. Язык жестов или язык прикосновений также могут быть поняты как дискурс, несмотря на то, что «в них нет деталей, но только некая целостность, с которой начинаются все наши выражения, так же, как и все наши знания».89

Таким образом, во французской философии конца XVIII в. мы видим, как теоретические основания идеи дискурса, заложенные Платоном и Аристотелем и развитые Декартом, оказываются применимыми к практике обучения и воспроизводства способности суждения. Стано-

89 Цит. по Ланина Е.Е., Ланин Д.А.: Идеи и знаки: Семиотика, философия языка и теория коммуникации в эпоху Французской революции / Е.Е. Ланина, Д.А.Ланин. – СПб.: Межрегиональный институт экономики и права, 2004. С.182.

43

вится возможным научить дискурсу, то есть рассуждению, опираясь на правила анализа языка и вычленить структуры дискурса через определение его элементов. Инструментом обучения дискурса является учебник, где предмет и метод совпадают: «Курс обучения принца Пармского» это пример обучения дискурсу дискурсивным способом.

Анализируя идею дискурса в новоевропейской философии можно утверждать, что к дискурсу был предъявлен новый порядок требований.

История разума – вот что становится исследовательским пространством, в котором идея дискурса обретает свое воплощение, как бы приобретает свой «дом», несмотря на метания между филологией и философией, дискурс так и остается в «родных пенатах». Эта исходная неопределенность – философия и филология – становится той сферой, в котором идея дискурса как бы продолжает «блуждать» в неклассической и постклассической философии. Вместе с тем определённость – история разума, мышления, сознания придают идее дискурса недостающую строгость. И такой подход логически следует из всей предыдущей истории философской мысли.

Многочисленные варианты интерпретации дискурса, созданные в эпоху классической философии, связаны с областью морали специфическим образом. Дискурсивным процедурам и принципам мыслительной деятельности оказываются подчинены все возможные суждения в области морали. Дискурс работает как регулятивный принцип в конституировании моральных высказываний, определении моральных понятий, сравнительных процедурах оценивания. Способности различения, связывания, именования, распределения, рассуждения, аккумулируемые в понятии дискурса, в эту эпоху придают морали статус самостоятельного, посюстороннего, независимого от Абсолюта феномена, и вместе с тем, делают мораль регулируемой инстанциями истины и знания.

44

1.3. ЭКСПЛИКАЦИЯ ИДЕИ ДИСКУРСА В НЕКЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Дальнейшая история идеи дискурса в XIXв. представляется парадоксальной. Детально разработанная в теории Канта, Гегеля и прагматически используемая в трудах «Идеологов» идея дискурса как методологически выверенная могла бы стать, говоря современным социологическим языком, «рабочим понятием» для создателей философских систем. В действительности же мы не встретим идеи дискурса в трудах Шопенгауэра, Кьеркегора, Маркса ни формально, то есть как термина, ни содержательно, в качестве идеи. Причины этого факта могут стать темой отдельного исследования, для нас же важно обнаружить, в чьих работах дискурс прямо или опосредованно проявляет себя, показывает собственное содержание и к каким последствиям в современной философии это ведет.

На наш взгляд, Ф. Ницше является тем философом, в работах которого дискурс вновь открывает нам свое существование, хотя непосредственного употребления понятия «дискурс» в его текстах нет. Это связано с ницшеанским отрицанием всей предшествующей метафизической терминологии, как и метафизики вообще. Для него «все ее «факты» и «законы» представляют собой переложение, перевод на формализованный язык некоторого первичного содержания, заключенного в древнейшей мифологии».90 Он поставил под подозрение всю метафизическую риторику, а самое главное, поставил под вопрос понятие истины. Истинное знание и способы его получения, бывшие путеводными нитями в истории мышления, являются своего рода фикциями, образуемыми в пространстве социального. Это пространство насквозь опутано фальшивыми и ложными понятиями, сжимающими становление жизни, свободную игру сил и воль, в которой жизнь беспрестанно свершает свою бесконечную работу – становиться. Наши переживания, составляющие суть человеческой жизни, по

90 Лаврова, А. Ницше, традиции и постмодернистский вызов / А.Лаврова// Ницше и современная западная мысль. Сб. статей / Под ред.В.Каплуна. – СПб.; М.: Европейский университет в Санкт-Петербурге: Летний сад, 2003. с.370-380. С. 376.

45

Ницше «совершенно не болтливы». Кроме того, «они не могли бы рассказать о себе, даже если б хотели. Это происходит от того, что они лишены слова <…> Речь, по-видимому, изобретена для среднего, посредственного, сообщаемого».91

Генеалогия – вот метод, благодаря которому жизнь в своем вечном становлении может быть понята. В отличие от поиска первопричин и единого истока сущего, генеалогия нацелена на анализ условий существования и изменений. Как отмечает А. Сулез, «происхождение всегда есть иллюзорная проекция самой утопии, произведённая (обманчивым) каузальным рассуждением».92 Ницше ярый противник идеи каузальности и детерминизма всякого рода.

Апробация генеалогического метода состоялась в изучении наиболее устойчивых и значимых социальных институтов. Исследуя мораль, он пишет: «Нам необходима критика моральных ценностей, сама ценность этих ценностей должна быть однажды поставлена под вопрос, – а для этого необходимо знание условий и обстоятельств, из которых они произросли, среди которых они развивались и изменялись – знание, которое отсутствовало до сих пор и в котором даже не было нужды».93

Генеалогия предполагает и иной, нежели принято в классической философии стиль письма. То, что раньше считалось «легким» жанром

– афоризмы и максимы – приобретает авторитет и значение, далеко выходящие за пределы житейской наблюдательности. Трудность понимания афористической формы письма возникает от того, что «к этой форме относятся сегодня недостаточно весомо. Афоризм, понастоящему отчеканенный и отлитый, вовсе еще не «дешифрован» оттого лишь, что он прочитан; скорее, именно здесь должно начаться

91Ницше, Ф. Сумерки идолов, или как философствуют молотом // Ницше Ф. Сочинения в 2-х т. Т.2./ пер. с нем.; Сост., ред.и авт.примеч. К.А.Свасьян. – М.: Мысль, 1990. – 829с. С.607.

92Сулез, А. Витгенштейн в контексте ницшеанской критики языка: от анти-модернизма к двум различным стратегиям философского творчества, или философия с текстуальностью и без / А.Сулез// Ницше и современная западная мысль. Сб. статей / Под ред.В.Каплуна. – СПб.; М.: Европейский университет в Санкт-Петербурге: Летний сад, 2003.с.346-370. С.358.

93Ницше, Ф. К генеалогии морали /Ф.Ницше // Сочинения в 2т. Т.2. ./ пер. с нем.; Сост., ред.и авт.примеч. К.А.Свасьян. – М.: Мысль, 1990. С.412.

46

его толкование (курсив Ницше – Е.Б.)».94 Для Ницше характерен фрагментарный, интуитивный, обрывочный, не поддающийся никаким дискурсивным процедурам стиль рассуждений. Опираясь на метафоры языка, он описывает не очередность действий «органа знания», а ряд условий, при которых может осуществляться поиск и схватывание жизни, этого вечно становящегося, но никогда не статичного потока борьбы и игры.

Именно метафора, а не абстрактные понятия, схемы и правила, позволяют подмечать индивидуальное и реальное. Метафоры являются материалом мысли/для мысли, как и ощущения, но этот материал постоянно репрессируется как не имеющий ценности во всех сферах жизни, кроме искусства – в обыденной жизни как не имеющий практического применения, в теоретических построениях философии как многозначный, неточный, недоказуемый.

Как отмечает П.Г. Выжлецов: «Между наглядностью метафоры и схематичностью понятия пролегает такая же непреодолимая пропасть, как и в ситуации с интуитивным знанием и рациональным познанием».95 В свете исследуемой темы – это пропасть между дискурсивными и недискурсивными процедурами установления порядка мыслительной деятельности, очевидная в классический философии. Ницше, используя генеалогию и метафору, демонстрирует возможность ее преодоления.

Ему удается найти пути движения мысли, в которых имело бы место человеческое измерение, имела бы место целостность человеческой личности. Ницше радикально пересматривает проблему дробности структур человеческого рассудка и ставит вопрос о единстве человека и в познании, и в деятельности. Здесь и обнаруживается роль языка как самостоятельного, а не вспомогательного феномена, который предъявляет нам целостность человека во всем возможном

94Ницше, Ф. К генеалогии морали /Ф.Ницше // Сочинения в 2т. Т.2./ пер. с нем.; Сост., ред.и авт.примеч. К.А.Свасьян. – М.: Мысль, 1990. С.414.

95Выжлецов П.Г. Генеалогия субъекта в формациях власти и знания: дисс… канд.философ.наук: 09.00.11 / П.Г.Выжлецов. - СПб., 2000. С.51.

47

многообразии слов, образов понятий и их истолковании, во множестве методов и способов познания, которыми человек движется в поиске самого себя.

Своими текстами Ницше отвергает идею дискурса как рассуждения, построенного на конкретных правилах и строгих последовательностях, лишающих мышление свободы и творчества. Дискурс существует в возможностях, предоставляемых мышлению языком, в экзистенциальном измерении метафорического письма, в индивидуальном генеалогическом проекте пишущего и говорящего.

Непосредственно возрождение практики использования дискурса как одного из основных научных терминов на рубеже XIX-XXвв. принадлежит Ф. де Соссюру. Проясняя предмет лингвистики – речевую деятельность, он сравнивает основное содержание и дополнительные оттенки значений французских слов langue, langagae, parole, discours, немецких sprashe, rede, латинских sermo, lingua.

В своей теории Соссюр оперирует тремя важнейшими понятиями: речевая деятельность, язык и речь, и специально различает их между собой. «Мы прежде всего выделили внутри общего явления, каким является речевая деятельность, две ее составляющих: язык и речь. Язык для нас – это речевая деятельность минус речь. Он есть совокупность языковых навыков, позволяющих отдельному человеку понимать других и быть ими понятым». В свою очередь, «речь – есть индивидуальный акт воли и разума: в этом акте надлежит различать: 1) комбинации, в которых говорящий использует код (code) языка, с целью выражения своей мысли; 2) психофизический механизм, позволяющий ему объективировать эти комбинации».96

Акцент в интерпретации дискурса смещается с философского на лингвистический анализ. Процесс познания, сам ход рассуждения и его выражение, берется в принципиально новом свете теории языка, разделяющего речь и речевую деятельность. Резюме его подхода: «Дискурс – это речь, погруженная в жизнь».97

96Соссюр, Ф. Курс общей лингвистики / Ф.Соссюр // Труды по языкознанию. М., «Прогресс», 1997. – 695с. С.52.

97Дискурс / Лингвистический энциклопедический словарь. – М., 1990. С.137.

48

Дальнейшее развитие идеи дискурса вплоть до середины XX века связано с проблемой значений языковых выражений. А философское наследие Л. Витгенштейна можно считать в этом отправной точкой. Общий тезис: «Языковость нашего опыта мира предшествует всему, что познается и высказывается как сущее. Поэтому глубинная связь языка и мира не означает, что мир становится предметом языка. Скорее то, что является предметом познания и высказывания уже всегда охвачено мировым горизонтом языка».98

В философском плане переход от Ницше к Витгенштейну объясним тем, что «и Ницше и Витгенштейн разделяли представление о языковой игре, или как говорил Ницше, об «игре в кости с понятиями», как о том, что порождает мысль: языковая игра порождает мысль, а не наоборот».99 По мнению Витгештейна «Языковая игра <…> есть нечто непредсказуемое <…>. Она не разумна (или неразумна). Она пребывает как наша жизнь».100 Он считает, что «всякая языковая игра основывается на узнавании слов и предметов».101 Логика мышления для Витгенштейна аккумулируется в следующем порядке: от постижения постоянства вещей к постижению их изменений. Слова же отражают эту логику, сплетаясь в языковые игры, где нормы и правила игры есть аналог постоянства, тогда как собственно игра и изменение правил в ней является тем, что Ницше называл жизнью.

Творчество позднего Витгенштейна – это, по сути, обсуждение тезиса о том, что исследование языка и есть изучение мыслительного процесса. Язык – граница выражения мысли, переход за эту границу несостоятелен, ибо за ней бессмыслица. Вместе с тем, язык – это и не поверхность, за которой скрыта глубина человеческого мышления, не

98Витгенштейн, Л. Философские работы. Часть I. / Л.Витгенштейн . – М.: Издательство «Гнозис», 1994. – 612с. С.426.

99Сулез, А. Витгенштейн в контексте ницшеанской критики языка: от анти-модернизма к двум различным стратегиям философского творчества, или философия с текстуальностью и без / А.Сулез// Ницше и современная западная мысль. Сб. статей / Под ред.В.Каплуна. – СПб.; М.: Европейский университет в Санкт-Петербурге: Летний сад, 2003.С.362.

100Витгенштейн, Л. Философские работы. Часть I. / Л.Витгенштейн . – М.: Издательство «Гно-

зис», 1994.С.391. 101 Там же. С.377.

49

абсолютная и кристально ясная логическая структура, по которой строится действительная жизнь. Языковой игрой Витгенштейн называл целое, состоящее из языка и действий, в которые он вплетен. Утверждая, что мысль создается благодаря языку, что язык и жизнь совпадают, что язык есть форма жизни, язык есть игра, референтом этого Витгенштейн избирает поведение людей.

Языковые игры, характеризуемые как «формы жизни», подчеркивают, что язык – это не просто «говорение» или «письмо» как самостоятельные процессы, это «формы языка, при помощи которых ребенок начинает осваивать употребление определенных слов».102 Язык – деяние, совокупность речевых практик, неразрывно связанных с исторически сложившимися обычаями, реальными способами действия, поведения людей. Языковые игры множественны. Истина и тот вид достоверности (субъективный или объективный), который она приобретает в науке, – это вид языковой игры. Таким образом, понятия, составляющие основания традиционной метафизики (бытие, мышление, тождество, различие, субъект, объект, истина etc) приобретают смысл только тогда, когда они представлены не в философском, а в конкретном рассуждении, связанном с практикой их употребления в реальной жизни.

Дискурс в философии Витгенштейна не рассудочное, а своего рода зримое понятие. Смена оптики взгляда на язык и философские концепты, на процесс мышления и жизнь, на связь между речевой деятельностью, речью, абстрактными понятиями, – вот что отныне требуется от вступающего на путь рассуждений. Не поиски сложных структур и логических атомов высказывания, не определение значения в теории, но структуры, коннотации, значения и изменения всего этого в практике – вот на что обращает свой пристальный взгляд исследователь. Описывая пример языковых игр со словом «игра» он пишет: «Как уже говорилось, не думай, а смотри!».103 Уметь видеть одни и те же вещи иначе

102Витгенштейн, Л. Голубая книга / Л.Витгенштейн. – М., Дом интеллектуальной книги, 1999.127с. С.32.

103Витгенштейн, Л. Философские работы. Часть I / Л.Витгенштейн. – М.: Издательство «Гнозис», 1994. C.111.

50