Дискурсивная формация морали. Забота. Монография

бытия, а ценности требуют оценки и переживания»183 – пишет В.А. Конев. Понимание морали исходит из того, что она специальными усилиями конструируется, а вовсе не представляет собой, например, наследуемый признак поведения живого существа. Это исходит из собственной этимологии понятий мораль, нравственность.184 Для морали требуется наличие «нравственного ума», который вовсе не есть ум конструктора, ученого или писателя. В.Ш. Сабиров и О.С. Соина определяют нравственный ум как «способность самого обычного человека размышлять на моральные темы и делать сообразно этому некоторые выводы из своих поступков, поведения других людей, их моральных качеств и т.д.».185

Каким образом существует мораль в жизни индивида или в жизни общества? Можно ли ею заниматься отдельно и практически, как например, занимаются телом, выполняя физические упражнения? Или как занимаются памятью, выполняя упражнения, тренирующие память? Или как занимаются политикой, образуя политическую партию, формулируя лозунги и цели? Парадокс состоит в том, что и занимаясь телом, и тренируя память, и вторгаясь в политические сферы, индивид, как и сообщество, не покидают морального измерения своего существования. Практикуя тот или иной тип действий, форм активностей или отказываясь от них, актор остается в области морали, соотнося свои поступки с ценностями и целями, давая им оценку и не только с прагматических позиций. Всякое действие или отказ от действия каким-то образом говорит о человеческом в человеке, о его моральном облике, имеет этическое измерение.

Разбор современной дискурсивной формации морали позволяет избежать исторически возникающих сложностей в разговоре о мора-

183Конев, В.А. Онтологические особенности мира человека / В.А.Конев. – Самара: Изд-во «Самарский университет», 2003. – 72с. С.69.

184См.: Дробницкий О.Г. Генезис термина «мораль» и система его смысловых значений / О.Г.Дробницкий. В кн. Дробницкий О.Г. Моральная философия / Сост. Р.Г.Апресян. М., Гардарики. 2002. С.22-29.

185Сабиров, В.Ш., Соина, О.С. Нравственный ум человека /В.Ш.Сабиров, О.С.Соина / Философия и этика: сборник научных трудов. К 70-летию академика А.А.Гусейнова. – М.: Альфа-М, 2009. – 800с. с. 515 – 531. С.515.

91

ли и увидеть ее фактическое существование в практике человеческого бытия. Говоря о морали как о дискурсивной формации, мы, вопервых, используем современный язык, во-вторых, решаем вопрос о конкретности, предметности, в-третьих, оперируем не только наличным, фактичным положением, но и потенциальным пространством изменений. Таким образом, дискурсивная формация морали оказывается территорией, в которой возможно содержательное и перспективное обсуждение различных феноменов социальной реальности, достижимо их понимание, смысловое измерение.

Дискурсивных формаций морали множество. Это принципиально важно отметить, поскольку таким образом мы избегаем многократно предпринятых в истории попыток обнаружить вневременное универсальное единство. Вместе с тем этот тезис оказывается под прицелом обвинений в релятивизме: множество формаций предполагают множество событий, а они, в свою очередь, фундируют множество определений морали. Иными словами, не ведет ли концепция дискурсивных формаций к размыванию содержания морали и границ ее описания? На наш взгляд, позиция Фуко с успехом позволяет преодолевать подобные допущения. Философ указывает, что в дискурсивную формацию включатся не только события, но и правила функционирования практик, результатам которых выступают события. Следовательно, не каждое конкретное событие, а пространство формации задается общими правилами и, соответственно, дает некие границы трактовки морали в определенных обстоятельствах. Таким образом, релятивизм и допущение разнообразия не отождествимы в отношении концепции дискурсивных формаций.

Утверждение существования множества дискурсивных формаций морали вызывает к жизни вопрос о механизмах и причинах, по которым одна формация сменяет другую. Отметим, что эти вопросы находятся в традиционной универсалистской логике и не находят прямого ответа у Фуко. Во всех своих публичных высказываниях он постоянно повторяет, что его интересуют конкретности культурных процессов, отдельные эпохи, под прицелом его исследований нахо-

92

дятся определенные понятия, такие как парресия, истина, власть, знание, воля, забота о себе, а задач выстраивать универсалистские схемы, наподобие тех, что мы можем обнаружить у авторов формационного подхода к экономике и истории, Фуко перед собой сознательно не ставил. Таким образом, французский мыслитель приоткрывает нам возможные области и репрезентирует успешные исследовательские стратегии, но не ставит жесткой структурной схемы, претендующей на решение любых вопросов до их изучения.

Обратим внимание на содержание понятия «дискурсивная формация». Определяя ее как совокупность, Фуко задает нам достаточно сложную задачу: как определить вес каждого из элементов этой совокупности? Ключевые составные части – это дискурсивные и недискурсивные практики. Имеют ли они равное значение, или одни из них носят конститутивный, а вторые дополнительный характер? Рассмотрим, что понимается под практиками в теории дискурсивных формаций и в каком отношении они находятся.

Практики – это действия, акты, в которых проявляется действующий индивид или сообщество индивидов. Отказ совершать какоелибо действие также причисляется нами к практике действия. Это отрицание не является диалектическим, единство дискурсивных и недискурсивных практик не образует целостность, подчиненную хорошо известным законам единства и борьбы противоположностей, перехода количественных изменений в качественные, отрицания отрицания и др. Не происходит и гегелевского «снятия» в отношении дискурсивных и недискурсивных практик. Также мы утверждаем, что к дискурсивной формации морали не применима категория отчуждения в том ее значении, как она рассматривается у Гегеля и у Маркса. Отношения между дискурсивными и недискурсивными практиками выстраиваются через язык, речь и носят совершенно иной, чем в диалектике, характер.

Дискурсивные и недискурсивные практики являются конститутивными формами совершения соответствующих событий. Принципиальная разница между ними заключается в том, что «дискурсивные

93

практики, напротив [недискурсивных – Е.Б.] изменяли области, в которых они наладили отношения».186 К числу дискурсивных практик относится то, что представляет собой артикулированные способы формирования значений высказываний, процессов, событий и способы их предъявления. Дискурсивные практики формируют дискурсивные события, которые поддаются анализу, подвергаются запретам, селекции, отбору, комментарию, имеют автора и составляют предмет для дискуссии. Особенность этих практик в том, что они порождают новые разнообразные высказывания, которые впоследствии образуют иные дискурсы и вливаются в иные формации, изменяют окружающие их структуры и те области, в которых уже возникли жестко скрепленные связи между словами и вещами, «жесткие сочленения», как называет их Фуко.

В свою очередь, недискурсивные практики в отношении конкретной дискурсивной формации представляют собой некий противовес дискурсивным. Они – фон, некое поле, в котором возможно выделение последних. Недискурсивные практики могут быть интерпретированы как некая сфера действий, не проблематизируемых в конкретный период времени, не объединенных темой, проблемой, то есть это такие действия, высказывания, процессы, события, которые не представляют собой предмета осмысления, не являются темой для дискуссии, не подвергаются запретам, селекции, отбору, комментарию, поскольку значения, за ними закрепленные в дискурсивной формации, прочны и незыблемы до определенного момента времени. Недикурсивные практики – огромная область человеческих действий, свершаемых людьми как бы автоматически, незаметно для самих себя, эта такая сфера, в которой человек не представляет, что в принципе существует возможность относиться к чему-либо, действовать каклибо по-другому, иначе. Недискурсивные практики образуют область как бы естественных, не замечаемых, само собой разумеющихся смыслов действий и высказываний, событий и процессов.

186 Фуко, М. Археология знания / М.Фуко.- К.: НикаЦентр, 1996. С.77

94

Содержание недискурсивных практик – недискурсивное знание, которое, по мнению Н.К. Рябцевой свернуто в языке в модальной рамке, оно в эволюции, в мышлении человека первично, обязательно. Недискурсивные практики и знание «отражают в языке преломление окружающего мира – его видение, понимание, структурирование, концептуализации и категоризации – в сознании субъекта».187

Приближение к пониманию этих отношений можно организовать через иллюстрацию. Представим порядок перелистывания страниц книги, журнала, альбома. Для современного человека эта процедура ничем не примечательная, рядовая, обыденная и не представляет никаких затруднений, не ограничена правилами, а осуществляется по привычке, приобретаемой обычно еще в детстве. Кто-то аккуратно держится за край страницы, кто-то шумно и быстро листает их, останавливаясь на иллюстрациях и проч. Иногда перелистывание страниц требует внимания, например, когда в руки попадает альбом семейных фотографий, но такое случается все реже. Листание страниц – рядовое действие, не составляющее проблемы, трудностей, не требующее внимания и концентрации, предстает как недискурсивная практика, как некое само собой разумеющееся действие.

Втот момент, когда листание страниц становится проблемой, оно

ипереходит из разряда недискурсивных практик в разряд дискурсивных. Проблематизация любого действия, вызываемая к жизни объективно складывающимися, не зависящими от индивида обстоятельствами, и переводит нечто из разряда недискурсивных практик в дискурсивные. Современные библиотеки и музеи оснащены средствами видео фиксации и контроля, но еще задолго до этих технических новаций в отделах редких книг библиотек, в архивах были выработаны правила обращения с библиотечными и архивными материалами. В тот момент, когда встал вопрос о сохранности и целостности материалов, в ходе наблюдений, размышлений, дискуссий были сформули-

187 Рябцева, Н.К. Дискурсивное vs недискурсивное знание в языке, познании, культуре и коммуникации / Н.К.Рябцева // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. – 2002. №1. с.116-123. С.116-117.

95

рованы способы решения этой проблемы, и так появились правила, описывающие процесс перелистывания страниц. Эти правила озвучены, описаны, декларируются и демонстрируются, за их несоблюдение существуют санкции, их соблюдение позволяет продолжать практику, оставляет в доступе листание именно этих страниц. Здесь, очевидно, существует зависимость: чем большим числом правил обставлен процесс перелистывания страниц, тем большим значением эти страницы в истории и культуре обладают; верно и обратное.

Технический прогресс вносит свои нюансы в эти положения и практики, однако не отменяет их, вынуждая читать, виртуально подписывать, признавать порядки и соглашаться с ними. Отметим, что кто-то конкретно впервые описал эти правила, задумался над их разработкой, согласовывал их с заинтересованными сторонами, однако для практики работы в библиотеках и архивах это имя автора первых правил не имеет особого значения. Большинство из них всеобщие, универсальные, не имеют какой-то национальной или религиозной специфики и проч.

Пример показывает, как дискурсивные и недискурсивные практики взаимосвязаны. Какое-либо действие, совершаемое индивидом, переходит из разряда недискурсивной практики в дискурсивную через проблематизацию, переход маркируется формализованным тем или иным способом, озвученным порядком и правилами. И те, и другие практики соотносимы с временем и местом их реализации. Отсюда очевидна упомянутая множественность дискурсивных практик и формаций, в жизнедеятельности различных обществ существуют различные конкретизации дискурсивных / недискурсивных практик, связанные с образом жизни, уровнем развития культуры, цивилизации, техники и проч.

Примеров, которые бы иллюстрировали специфичность и одновременно универсальность описанных процессов, в истории и культуре можно найти бесчисленное множество. Процесс дыхания. В ведической культуре, йоге и медитации этот процесс превращается из автоматического, само собой разумеющегося, не замечаемого в про-

96

блему, на которой концентрируется внимание индивида. Дыхание превращается в дискурсивную практику после знакомства с правилами вдоха и выдоха. Тот же вектор просматривается в работе с дыханием у спортсменов, танцоров, певцов. В дискурсивную практику превращается дыхание в определенных медицинских процедурах или на этапах медицинской реабилитации.

Очевидно, что между дискурсивными/недискурсивными практиками невозможно установить иерархию, приоритет, определить, какие из них важнее для существования индивида. В тот или иной момент жизни их значение меняется. В них нет прогресса, как нет и регресса. То есть нельзя сказать, что практики перелистывания страниц говорят о более высокой культуре тех, кто их практикует, чем практики дыхания. Они формируются в конкретных исторических, культурных, природных условиях и прекращают свое существование не по чьей-либо воле или указанию, а в силу складывающихся объективных обстоятельств.

Ответ на вопрос о том, каким же образом соотносятся дискурсивные/недискурсивные практики, можно почерпнуть из небольшого доклада «Другие пространства», сформулированного Фуко в 1968 г. Он утверждает возможность сосуществования различных элементов по принципу гетеротопии и дает образ этого принципа «Судно – это гетеротопия по преимуществу».188 Суть этого принципа состоит в следующем: в отношениях гетеротопии элементы «всегда предполагают некую систему открытости и замкнутости, которая одновременно и изолирует их, и делает их проницаемыми».189 Понимая под элементами дискурсивные и недискурсивные практики, мы можем видеть их взаимное соположение, сопряженность, возможность актуализации определенного содержания практики в некий момент времени и ограниченность пространства, в котором все это осуществляется. Всякие действия на судне, находящемся, например, в открытом море, подлежат оценке и анализу в

188 Фуко, М. Другие пространства / М.Фуко / Интеллектуалы и власть. Избранные политиче-

ские статьи, выступления и интервью. Часть.3. – М.: Праксис, 2006. с.191-205.С.204. 189 Там же. С.202.

97

текущих условиях местоположения этого конкретного судна, а не с берега. Точно также судить о практиках, их действенности, давать им оценку, поощрять или отказываться от чего бы то ни было, находясь вне дискурсивной формации, в которой эти практики реализуются, не представляется обоснованным. Итак, локализованное в некоем пространстве и времени единство практик, подчиненных собственным правилам, образует дискурсивную формацию.

Какое отношение перечисленные действия имеют к морали? Представляется, что любое действие, совершаемое индивидом, попадает либо в разряд дискурсивных, либо в разряд недискурсивных практик. Моральное измерение придается действию через оценку. Практикует, совершает некое действие индивид. Он может действовать механически, автоматически, следуя инстинкту, не задумываясь, «не специально», вместе с тем, как только он начинает практиковать то или иное действие по правилам, задумывается об этих правилах, то он перешагивает границу между автоматизмом и проблематичным полем, перешагивает некий рубикон и проявляет себя как рефлексирующий, думающий, рассуждающий, волящий индивид. Так появляется оцениваемое действие, практикующий индивид, осознающий собственные акты деятельности; оказывается возможным установка отношения между рядами действий, их соотнесение, кристаллизация и собственно зафиксированная тем или иным способом оценка. Иными словами, рефлексия действия, соотношение действия и моральных категорий, таких понятий, как добро, зло, долг, благо, справедливость, честность, достоинство и др., вынесение суждения относительно морального характера того или иного действия и помещает это действие в область дискурсивной формации морали. Таким образом, всякое действие потенциально может попадать в перспективу морали.

Вынесение суждения о чем-либо также есть акт, действие, соотносимое с правилами формации. Вот как поясняют связь между действиями и суждениями Ф. Гваттари и Ж. Делез: «Действия как бы внутренне встроены в речь: эти имманентные отношения высказываний к действиям можно назвать имплицитными недискурсивными

98

предпосылками, в отличие от эксплицируемых допущений, которые связывают одно высказывание с другими высказываниями и внешними действиями».190

Следует отметить, что прогресс, развитие техники, изменения в политической и экономической жизни, внедрение виртуальности в реальную ткань человеческих действий приводят к тому, что в современной дискурсивной формации морали появляются новые, ранее невозможные черты, корреляты и акторы. На наш взгляд, последние десятилетия XX в. и начало ХХI в. сделали возможным разворот морального дискурса в отношении животных и машин.

Мораль и животность могут быть рассмотрены через подход, предлагаемый Жан-Мари Шеффером.191 Размышляя о «Конце человеческой исключительности», он отмечает, что существует два вида дискурса – дискурс исключения и дискурс включения. В первом случае, говоря о морали как о сугубо человеческом, сконструированном людьми пространстве феноменов, мы исключаем любые природные проявления, склонности, установки, биологические автоматизмы поведения и проч. Так вся мораль оказывается таким своеобразным зданием, где каждый этаж как бы сдвинут в сторону от животного, биологического, природного. Например, прием пищи, приветствие и др. на «первом этаже», а создание философских трактатов – на самом верхнем. Парадоксальность и условность этих «уходов» от животного состояния на наш взгляд ярчайшим образом представлена в фильме «Скромное обаяние буржуазии» Л. Бунюэля.

Дискурс включения наоборот будет ориентирован на то, чтобы найти какие-то элементы морали, устои, нравы, привычки, порядки, которые бы можно было признать своеобразной «моралью животных». Например, у животных также есть элементы опознания и своеобразного приветствия друг друга, а «История животных» Аристотеля содержит удивительные сюжеты о поведении отдельных благо-

190Цит. по: Рыклин, М. Террорологики / М.Рыклин. – Тарту-Москва: «Эйдос», 1992. – 221с. С.26.

191Шеффер, Ж.-М. Конец человеческой исключительности / Жан-Мари Шеффер ; пер. с фр. С.Н. Зенкина. - Москва : Новое литературное обозрение, 2010. - 390 с.

99

родных особей, как например «Конь Эдип».192 При всем богатстве возможных подходов, сюжетов и историй, мы, однако, будем вынуждены говорить о «морали животных» метафорами, иносказаниями, притчами.

Современность оборачивает нас к вопросу о морали не только в отношении животных, но и в отношении новейших достижений науки и техники. Так, в связи с формированием нейросетей, роботизацией и компьютеризацией, распространением генетической инженерии, технологий клонирования, имплантации, редактирования генома и биопротезирования формируется пул вопросов о том, каким образом выстраивать отношения с иным (не в полной мере животным и не в полной мере человеческим) контрагентом. Здесь также будет допустим ход дискурса исключения или дискурса включения. В первом случае речь пойдет о том, что, если вся эта техническая мегамашина не человеческая по своей сути, тогда к ней не должны применяться порядки моральных норм. Во втором случае, поскольку мегамашина создана человеком, постольку и правила ее существования и взаимодействия должны повторять человеческий режим. Справиться с этими вопросами тем труднее, чем ближе техника подходит к человеческому телу, заменяя органы. Чем более мощно развивается техника, тем активнее ведутся дискуссии на этом поле, подтверждением служит экспансия биоэтической проблематики в интеллектуальном дискурсе и публичном пространстве.193 По сути дела, перспективы морального дискурса зависят от того, какие именно основания человеческого бытия приобретут в самом недалеком будущем этический смысл.

Несмотря на указанные обстоятельства, мы утверждаем, что если вести речь о морали в режиме дискурсивной формации, то мы должны будем следовать дискурсу исключения и в отношении животных, и в отношении техники. Поскольку при всех достижениях биологии,

192Тимофеева, О. История животных / О.Тимофеева. - Москва : Новое литературное обозрение, 2017.

193См.: Тищенко, П.Д. Биоэтика: множественность и мысль /П.Д.Тищенко / Философия и этика: сборник научных трудов. К 70-ти летию академика А.А.Гусейнова. – М.: Альфа-М., 2009. – 800с. С.709-723 ; Иванюшкин, А.Я. Предмет биоэтики / Там же. С.694-709.

100