Вдруг я скажу что-то не то Современный психоанализ в вопросах и ответах

Сновидение

смерти. Аналитику под силу видеть мир глазами пациента. Если передо мной ипохондрик с больной печенью, я должен сесть в звездолет и отправиться к планете «Печень». Этот фантастический фильм начнется с прибытия двух инопланетян на большую красную планету, где, опираясь на негативные способности аналитика, они пробудут какое-то время, пока не станет понятно, куда двигаться дальше.

— Концепция негативных способностей вызывает у меня такое же ощущение, как фраза Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю». Она радикально отличается от позитивизма Фрейда, который предлагал «сделать бессознательное сознательным».

—Заметьте, бессознательное Фрейда прямо противоположно бессознализированию Чивитарезе.

—Начинаю переживать о том, какой путь предстоит преодолеть молодым аналитикам от выпуклой формы интерпретацией к вогнутой форме унисона. В начале карьеры вообще сложно сидеть «без дела», да и на более поздних этапах хочется показать пациенту, что тебе есть что сказать. Просто сидеть и слушать может кто угодно…

—Не кто угодно. Этому и посвящена одна из важнейших концепций Биона о негативных способностях аналитика. Он называл так способность оставаться в шизоиднопараноидной позиции без параноидной тревоги. Другими словами, пребывать в состоянии психической неопределенности без ощущения угрозы. Не закричать, когда на середине фильма в зале резко погаснет экран, не начать звонить в службу спасения, а подождать, пока оператор склеит пленку и фильм продолжится. А вдруг темная пауза окажется задумкой самого режиссера? Как это определить? Никак. Только ждать.

Аналитикам нужно учиться созерцать. Наблюдать за тем, как происходящее обретает форму. Представьте, что перед вами работает Пикассо. Вы бы стали вмешиваться в его

131

Вдруг я скажу что-то не то?

творческий процесс или предпочли дождаться завершения картины и пришли на помощь только в случае необходимости или просьбы с его стороны?

Концепция негативных способностей не просто описывает возможности аналитика. Она тесно связана с самим полем,

свозможностью пары сновидеть сессию, деконструировать и трансформировать симптомы.

—Согласно этой концепции, лучше молчать?!

—Необязательно. Если совсем ничего не понятно, но хочется что-то сказать для разрядки — пожалуйста. Я вообще не против молчания, если кому-то подходит такой стиль работы. Лично я говорлив, и мне трудно сидеть в тишине. Такое, конечно, тоже случается, но крайне редко.

—Давайте перейдем от преимуществ концепции негативных способностей к недостаткам. Есть некоторые точки опоры (если такие вообще существуют в психоанализе), которые помогают нам не терять почву под ногами. Одна из них гласит, что негативный перенос нужно интерпретировать до того, как случится непоправимое. Общаясь

свами, я начинаю терять этот ориентир. Развейте мои сомнения. Его ведь нужно интерпретировать?

—Да, и это можно делать бесконечным множеством спо-

собов.

—Из-за того, что, обнаружив его на психоаналитическом радаре, мы понимаем, что входим в зону повышенного риска?

—Вопрос в отношении. Если воспринимать негативный перенос как трагедию, то получится фильм с Ирен Папас1 — не помню название…

1Ирен Папас (Eirini Papa, 1926–2022) — великая греческая трагическая актриса и певица.

132

Сновидение

У меня была пациентка, над которой издевался начальник. Он был главврачом клиники и изо дня в день всячески оскорблял и унижал ее. Когда эта история прозвучала в кабинете впервые, «главврач» в моем лице стал помалкивать, а пациентка продолжала рассказывать, как невыносим ее начальник. Я попытался дать комментарий — «интерпретировать перенос», и тогда на следующий день «главврач» совсем сошел с рельсов, покруче святой инквизиции. Все это продолжалось, пока пациентке не пришла в голову мысль написать криминальный роман о его убийстве. Эта тема стала набирать оборот, и вскоре пациентка действительно приступила к реализации замысла. Стала прямо во время сессий продумывать различные сценарии убийства. Узнала, какие медикаменты принимает доктор, нашла фрукт, который влиял на абсорбцию и метаболизм его препаратов, с помощью компьютерного исследования украденных биоматериалов выделила нужный фермент для яда. И так далее. Этот был настоящий детектив, каждую сессию. Как я должен был поступить? Интерпретировать: «Вы рассказываете мне о вашем начальнике, а на самом деле боитесь, ненавидите и хотите убить меня»? Не понимаю, что это даст. На мой взгляд, лучше подыграть ей в планировании убийства врача и посмотреть, что получится. Вдруг и вправду станет писательницей? Подыграть без каких-либо ожиданий.

Чтобы понимать, нужно ли интерпретировать перенос, необходимо быть внутри сессии и учитывать все факторы. В том числе полиэтничность пациента и аналитика. Все мы немного нимфоманки, преступники и убийцы. При этом для работы лучше выбрать внутри себя несколько персонажей из множества, а то начнется неразбериха. Выбрать тех, кто наиболее близок идентичности пациента. И если вы уже задействовали итальянскую, сербскую или марокканскую часть, значительно расширив поле, то вовсе необязательно втягивать еще камбоджийскую. Пусть Пол Пот побудет на родине. Если вдруг понадобится, тогда и позовете.

133

Вдруг я скажу что-то не то?

Мы должны стремиться понять язык и способы функционирования наших внутренних персонажей. Как в супервизии про Везувий с попыткой понять неаполитанский диалект. Психоанализ — это процесс исследование и открытий, для которых необходимо извлекать на поверхность «чужие» функции или структурировать те, у которых пока нет формы.

—Должен задать вопрос, который вы наверняка много раз слышали, касающийся сути вашей работы. Каким образом истории лечат и есть ли ограничения у такого подхода?

—История лечит не сама по себе, когда кому-то что-то рассказал и стало легче. Целительный потенциал возникает, когда нарратив рождается в поле, придавая форму неизвестному. Современный психоанализ все больше смещается в сторону исследования довербального, пресимволического уровня мышления. Нарратив является результатом трансформации содержимого этой области (со всеми потребностями, страхами

итревогами) в определенную форму. Это похоже на океан, из которого можно выловить и приготовить несколько рыбинисторий.

На мой взгляд, процесс исцеления происходит через совместную метаболизацию, когда ранее недоступные, фиксированные и непреодолимые элементы сплетаются в общий нарратив. Она может быть выражена трансформацией в сон или игру, как в примере с пациенткой, которая не хотела ложиться на кушетку. Или трансформацией в байопик, которую я воспринимал бы не как историческую реконструкцию, а как творческий процесс, в ходе которого режиссер упорядочивает свое текущее состояние.

Недавно у меня была очень тяжелая супервизия. Действительно трудный случай с пациенткой, которая в детстве пережила насилие со стороны отца и старшего брата. Если я начну описывать эту супервизию через биографию пациентки, вы подумаете, что мы попали в середину фильма с Чарльзом

134

Сновидение

Бронсоном. Насилие в самом разгаре. Однако если начать описание с момента встречи, то мы увидим абсолютно позитивный старт, после которого аналитик, руководствуясь лучшими побуждениями, начал делать все более и более «насильственные» интерпретации. До тех пор пока на сцене не появился жестокий отец. Означает ли это, что отец и брат в реальности не насиловали пациентку? Я думаю следующее:

А — Мы этого не знаем.

B — И никогда не узнаем наверняка.

C — Это должно интересовать нас в последнюю очередь. Давайте отталкиваться от того, что есть. В какой-то мо-

мент интрузивные и навязчивые интерпретации аналитика привели к трансформации содержимого поля в нарратив про отца, который совершал насилие над собственной дочерью. Осознав это, аналитик может последовать за пациенткой и развить историческую новеллу. Одним из возможных сценариев будет трансформация в историю с отцом, который появился вследствие определенного способа интерпретировать сессию.

Можно ли предположить, что аналитик повел себя так, потому что принял на себя насильственные части пациентки, а затем отыграл их в виде интрузивных интерпретаций? Да, если бы из супервизии не стало ясно, что аналитик работал в рамках определенной модели, которая предполагала обязательную интерпретацию переноса. То есть что его действия вызваны не историей пациента, а определенными профессиональными установками. Исходя из чего с насильником (интерпретирующим) в этой сессии ассоциировался именно аналитик.

На этом примере мы видим парадокс исторического подхода. У нас есть насилующий отец, который в реальности мог ничего не совершать. И не это самое важное. Важно развивать способность трансформировать самые драматические и невероятные истории в связные, функциональные нарративы, которые будут оставаться в сознательной области и помогать

135

Вдруг я скажу что-то не то?

нам быть более свободными в будущем. Для пациентки намного важнее было бы получить опыт с «ненасилующим» аналитиком.

—Вопрос, связанный с моим хобби. Я люблю играть

ипосвятил этому большую часть своей жизни, но потом, видимо, повзрослел и заменил старое увлечение психо-

анализом. Теперь я слушаю Ферро, который говорит о трансформации в игру, и думаю, правильно ли сделал. Расскажите об этом виде трансформации подробнее.

— Я люблю изучать истории появления теоретических концепций. Лично я был изначально предрасположен к игровому подходу. Мне всегда нравилось дриминговать и превращать свои грезы в маленькие огоньки, с помощью которых можно было подсветить путь вперед. Я говорю о лингвистической игре, разумеется.

Что касается самой концепции, она родилась в Бостоне во время супервизии с одной американской коллегой. Она представила случай с очень активным и совершенно неконтролируемым ребенком, который во время сессии стал делать бумажные самолетики (больше похожие на ракеты) и кидать ими в аналитика, один попал коллеге прямо в глаз, причинив сильную боль. Невозмутимая до этого момента коллега не выдержала и тоже стала складывать самолетики и запускать их в пациента. Самолетик ожидаемо прилетел мальчику в глаз, коллега ужаснулась, пациент зарыдал и стал осыпать ее непристойными ругательствами. И тут коллегу осенила блестящая идея. Я бы даже сказал не идея, а интуитивная реакция. Он стала вслух складывать поток ругательств в детские стишки. У мальчишки мгновенно изменилось настроение, он был абсолютно очарован. После нескольких таких проб он прекратил ругаться и сказал: «Теперь моя очередь. Говори мне плохие слова, а я буду превращать их в стихи!» Коллега не без удовольствия подхватила его предложение, и пациент стал рифмовать ее ругань. Так прошла вся сессия. Вместо того чтобы пикироваться бумажными самолетами,

136

Сновидение

причинять боль и ругаться, они играли в «плохие стишки». Ребенок не хотел уходить. Он просил: «Еще, давай еще!» — а на прощанье сказал: «Пообещай, что в следующий раз мы опять поиграем в эту игру».

На мой взгляд, потрясающий случай. Агрессия была превращена в игру, которая позволила высказать друг другу гадости. А окончание сессии — вообще иллюстрация к словам Биона о том, что пациент всегда должен иметь повод вернуться. На мой взгляд, веселье — это лучший из возможных поводов. Анализ, где оба участника играют, — самое замечательное, что может быть.

Это не значит, что нам нужно избегать серьезности, боли или страданий. Вовсе нет, но даже их можно обыграть! Трансформировать сессию в драму, трагедию или другой подходящий жанр, который внесет в поле анализа нечто голографическое и живое, позволит выдержать переживаемые эмоции и останется во внутреннем мире пациента как инструмент для коммуникации с самим собой.

—Мне кажется, риск такого подхода, особенно для новичков, в том, что, увлекшись игрой (а не пониманием пациента), можно недооценить уровень боли. Одно дело — играть в драму, а другое — переживать ее. Не важно, воспринимаем ли мы историю пациента как реальность или, следуя вашим рекомендациям, как драматическое сновидение, по сути — это набор эмоций, с которым следует быть очень осторожным. Чтобы пациент не остался один на один со своей драмой, пока аналитик играет в игры.

—Играть одному точно не стоит, это обоюдный процесс.

Яне предлагаю делать анализ в духе Аристофана, с упором на смех и юмор. Но с болью тоже можно играть, создавая произведения вроде «Познания боли» Карло Эмилио Гадды и используя их в качестве «переходных объектов» Дональда Винникотта, хотя его концепция не полностью отражает мою идею.

Яговорю о подходе, который позволяет аналитику оставаться

137

Вдруг я скажу что-то не то?

ментально живым, не впадать в ступор даже от самых драматических событий в реальной жизни. Бывают ситуации, когда нужно «снять» с пациентом фильм Росселини «Германия, год нулевой» (Germania Anno Zero, 1948), чтобы продемонстрировать возможность роста даже с нулевой отметки. Когда речь заходит о подлинном горе и катастрофах, концепция трансформации в игру может казаться кощунственной, но на самом деле она просто говорит о том, что даже в самых тяжелых ситуациях возможно развитие. Даже когда источником боли является «О», центральная и неподвластная нашему осознанию тема, безымянная трагедия, глубокие эпистемологические вопросы. Даже такие неподъемные валуны можно пробовать метаболизировать и трансформировать в грезы, мечты или нечто-то абстрактное. Короче говоря, в мышление! И не забывайте, что дети относятся к игре очень серьезно.

Помню, как в детстве на мой день рождения мы играли в американских индейцев. Я был в костюме вождя индейцевапачей. Мне подарили много подарков, и в какой-то момент тетя захотела проверить, годится ли мне по размеру новая футболка. Она неслышно подошла сзади и приложила футболку (как позже выяснилось, очень красивую) к спине, а я страшно разозлился. Ведь она посмела без спроса прикоснуться к спине индейского вождя! Это разрушало мой сценарий и мою игру.

—Завершая тему, я хочу от имени всех аналитиковбионианцев попросить вас о любезности: скажите, что же такое «О»? Опишите свое видение этой концепции.

—Что тут скажешь… «О» — это вещь в себе. Непознаваемая сущность. Фундаментальная причина, из-за которой пациенты приходят в анализ. Никто не знает, что такое «О»,

ия ни разу не был свидетелем такого рода трансформации. Хотя нет! Был один случай, когда внутренняя трансформация была вызвана не интеллектуальным просветлением или эмоциональным переживанием, а скачком в ментальном развитии, как, наверное, и должна выглядеть трансформация в «О».

138

Сновидение

Вы сможете ощутить внутренний мир той пациентки, если представите себе жизнь в абсолютной плоскости, двумерном пространстве без какого-либо понятия об объеме. Анализ был долгий, но однажды двумерная реальность пациентки сменилась на трехмерную, и она оказалась в новом, глубоком мире. К счастью, ей удалось ретранслировать объем из сессии на себя и свою эмоциональную жизнь.

Самое гениальное определение «О» дал мой любимый Гротштейн. Он сказал: «“О” — это все, что трансформируется во второй столбик “решетки” Биона». Попробую раскрыть эту мысль. «О» невозможно познать, но мы постоянно его сновидим, создавая производные, которые всегда не что иное, как версия оригинала. Можно сказать, что мы превращаем «О»

вложь, чтобы выносить его. Приблизиться к более концентрированным производным, к сырой реальности наших эмоций, потребностей, тревог и страхов можно лишь в исключительных случаях: во время сна или в отношениях с ценным для нас человеком.

Мы можем стремиться к истинам, но следует помнить, что любой из них необходимо пространство для лжи. Иначе ее будет сложно выдержать. Раскаленную сковородку с правдой не поднять без ручки из лжи.

Человек не приспособлен к прямому контакту с реальностью. Бион написал однажды рассказ о собственной смерти

втанковом бою при Амьене1. У них была дискуссия с Мелани Кляйн по поводу того, что она неправильно интерпретировала

1Кровопролитное сражение под Амьеном началось 8 августа 1918 г. в результате широкомасштабного наступление союзных войск на германскую армию. 21-летний Бион командовал танковым взводом. Несколько лет спустя он сделал жуткое и парадоксальное заявление, что в этом сражении пережил смерть. В «Этом долгом уик-энде» он пишет: «У них есть способ заставить людей выглядеть такими живыми, но на самом деле мы мертвы. Я? О да, я умер — 8 августа 1918 года». В «Воспоминаниях о будущем» (1991) один из бионовских аватаров говорит: «Я бы не стал приближаться к дороге Амьен — Руа из страха, что встречу свой призрак. Я умер там».

139