Вдруг я скажу что-то не то Современный психоанализ в вопросах и ответах

7

ТЕОРИЯ ПОЛЯ

Мы можем поместить в человеческий разум зерно, которое прорастет в виде идеи и полностью его поглотит. Оно может изменить… практически всю его жизнь.

К/ф «Начало» (Inception,

реж. К. Нолан, США,

Великобритания, 2010)

ЛУКА НИКОЛИ: Одна из ярких особенностей современного психоанализа — это теоретическое и географическое разнообразие. Читательская аудитория книги тоже будет неоднородной, поэтому до обсуждения теории поля Ферро, я хотел бы спросить: «Как вы относитесь к этой полифонии?»

АНТОНИНО ФЕРРО: Я не вижу оснований стремиться к какой-то унификации. Есть много разных теорий. Есть понимание, чем они принципиально друг от друга отличаются, и… каждый может выбрать понравившуюся. В этом заключается преимущество! У каждого своя модель, и можно тестировать ее на прочность в спорах с коллегами. Дискуссии — это очень ценный актив!

92

Теория поля

Надо сказать, я нашел довольно легкий способ понять, каких теоретических взглядов придерживается собеседник. Для этого нужно понаблюдать, как он описывает персонажей аналитических сессий. Если как реальных, из плоти и крови, людей, то перед вами сторонник классических взглядов. Если как отражение аспектов внутреннего мира пациента, то вы имеете дело с кляйнианцем или реляционным аналитиком. А если персонажи описываются им как аффективные голограммы, способствующие совместному сновидению сессии, то перед вами сторонник теории поля. Теоретическое обрамление этих базовых взглядов может быть самым разнообразным.

—Думаю, молодым аналитикам будет интересно узнать историю становления теории поля. Вы помните, когда впервые услышали собственный голос?

—Мне повезло, что аналитик и супервизор, с которыми

яимел дело, придерживались разных теоретических взглядов. Поначалу я не мог понять, почему один интерпретирует так, а другой — иначе. Но когда узнал о существовании разных теорий и бессознательном способе их выбора, я понял, в чем дело, и занялся изучением материала. По чистой случайности первыми оказались работы Биона. Я тогда почти ничего о нем не знал. Следующей стала Мелани Кляйн. Потом Винникотт и только спустя какое-то время я познакомился с работами Фрейда. Так продолжалось, пока однажды я не обнаружил собственный путь. Он заключался в том, чтобы объединить модель Биона с теорией поля (в том виде, в каком я и мои коллеги понимали последнюю).

Между первым, поверхностным, знакомством с теорией поля в период обучения до идеи объединить ее с теорией Биона прошло несколько лет. Свой первый доклад на эту тему

япредставил на Бостонской конференции в 2013 г. Там фактически была объявлена помолвка двух теорий, после чего наступил многолетний период взаимного обогащения, который принес, на мой взгляд, весьма интересные результаты.

93

Вдруг я скажу что-то не то?

Кстати, еще одним запоминающимся событием той конференции стало блистательное выступление Джеймса Гротштейна на тему сновидения1.

Еще одним важным компонентом моей модели стала нарратология. Эта дисциплина не связана с психоанализом напрямую, но придает ему вдохновения и позволяет сделать героев психоаналитических сессий более объемными (для лучшего понимания). В разные времена нарратология по-разному понимала сущность художественных персонажей. Сначала они отождествлялись с реальными людьми, затем стали восприниматься как драйверы повествования и, наконец, как совместное произведение читателя и автора.

—Чтобы с кем-то помолвиться, нужно сначала родиться. Расскажите, откуда возникла теория поля? Ее авторство справедливо приписывают Мадлен и Вилли Баранже?

—Сама идея возникла несколько раньше. Рекомендую ознакомиться с работами Мерло-Понти (1945) и его предшественников. Однако Баранже действительно были первыми, кто интегрировал эту концепцию в психоанализ. Особое внимание в их работах уделялось формированию устойчивых зон сопротивления, которые возникали во время сессий из-за перекрестных проективных идентификаций пациента и аналитика. Баранже называли их «бастионами» и считали результатом бессознательного сговора пары, а первостепенной задачей психоанализа — растворение этих невидимых образований.

В одно время с Баранже, но под другим углом соединением концепции поля с психоанализом занимался Гарри Салливан из Института Уайта в Нью-Йорке, но вам лучше расспросить

оподробностях Доннела Стерна или Марко Конци.

1J. Grotstein, “Dreaming as a ‘Curtain of Illusion’: Revisiting the ‘Royal Road’ with Bion as our guide”, in H. B. Levine, L. J. Brown, Growth and Turbolence in the Container/Contained: Bion’s Continuing Legacy, Routledge, London, 2013.

94

Теория поля

После интеграции в психоанализ концепция поля независимо развивалась в разных странах. В Италии следующий шаг сделал Франческо Каррао, он предложил рассматривать поле как сумму внутренних персонажей пациента и аналитика, а каждую индивидуальную сессию как групповую ситуацию. Каррао любил повторять: «В анализе всегда больше двух участников». Их количество сопоставимо с количеством персонажей, возникающих в ходе сессии как результат совместного творчества пациента и аналитика.

Что было дальше, вы знаете. Антонино Ферро объединил идею ненасыщенного поля Каррао (с его идеей внутренних групп), с идеей нарративных преобразований и теорией Биона (особенно в понимании сновидения). Будь у меня пара свободных месяцев, к ней мог бы добавиться еще один компонент — идея групповой игры-сновидения.

—Очевидно, ваши теоретические взгляды серьезно менялись, а что было с техникой?

—Техника работы, конечно, также неоднократно менялась. И это продолжается до сих пор в основном благодаря явным или скрытым подсказкам пациентов. Я помню, как в кляйнианский период (боже, я действительно был кляйнианцем!) был случай, когда пациентка в конце сессии села на кушетку

изаявила: «Доктор, мне нужно с вами поговорить. Я хочу это сделать сидя, потому что разговор важный! В начале прошлой сессии у меня была одна проблема — бойфренд, а по окончании сессии к ней добавилась еще одна — аналитик! Скажите, что со мной не так?»

В то время я, как прилежный кляйнианец, старательно все интерпретировал, а появление теории поля позволило избавиться от этой зависимости. Вместо того чтобы переводить материал пациентов на язык трансферентных интерпретаций, я сфокусировался на возможностях нарративных трансформаций персонажей из их историй. Понятно, что парнем пациентки в той сессии был аналитик!

95

Вдруг я скажу что-то не то?

— Бойфренд в сессии может быть просто бойфрендом?

В начале сессии обычно так и бывает, но потом роль переносится на аналитика. Вы понимаете это на уровне чувств. Через несколько лет практики теории поля я пришел к новому пониманию того случая. Идея в том, что в совместном сновидении сессии, помимо аналитика и бойфренда, можно было обратить внимание еще на множество других персонажей: отца, подругу, собаку и так далее.

Если пациент в сессии внезапно вспоминает о ком-то новом, например, о кузене-киллере из Буэнос-Айреса, то поле расширяется на персонажей: «кузен», «Буэнос-Айрес» и «киллер». Можно представить, что на сцене появился импозантный головорез, которого аналитику предстоит «приготовить», а пациенту — «продегустировать». В начале карьеры я думал бы, что киллер — это символ одного из аспектов пациента или аналитика, сегодня думаю, что все персонажи — это плоды совместного творчества. С самых первых моментов сессия наполняется множественными кросс-персональными трансформациями между участниками внутренних трупп пациента

ианалитика.

Яредко задумываюсь во время сессии, откуда появился новый герой — из прошлого, фантазии или реальной жизни. Меня больше интересует, какую идею сейчас хочет выразить пациент его появлением на сцене.

При этом не стоит забывать, что система глобального позиционирования поля должна работать в интересах потребностей пациента, а не аналитика.

—Вы то называете теорию поля слабой моделью, то предлагаете экстраполировать ее на весь мир. Откуда такое противоречие и что такое «слабая теория»?

—Слабая теория — та, что сохраняет пространство для изменений, предвидит собственную быстротечность и сохраняет активный интерес к новому и неизвестному. Теория поля

96

Теория поля

слаба, потому что изначально предвидит собственное исчезновение и оттого развернута в будущее.

Однако с ростом числа последователей теория крепнет. Чем больше она изучается и практикуется, тем сильнее становится. С одной стороны, это способствует прогрессу. Мы получаем возможность пользоваться результатами сложных, многолетних исследований. С другой — ограничивает нашу свободу мышления. Становится довольно трудно мыслить так, как мы могли бы до встречи с моделью Биона или снами Панкеева. Как это было на самых ранних этапах исследования человеческой психики.

«Экстраполировать поле на весь мир» — да, но «мир» исключительно психоаналитический! За рамками кабинета психоанализ не более чем мировоззренческая теория наподобие экзистенциализма или марксизма. Ее изучение увлекательно, но имеет опосредованное отношение к сути профессии. Важна только клиническая ситуация, когда появляется шанс облегчить тяжелое психическое состояние пациента. В этом специфика психоанализа, это единственное, чему, на мой взгляд, он должен служить. Если кто-то захочет использовать психоанализ в качестве домкрата — пожалуйста! Но без меня.

«Экстраполяция на весь мир» не означает стремления утвердить единственно верную теорию. Теория поля — отличная инновационная находка, которая прослужит еще 10–20, может, 40 лет, а затем уступит место новой модели. Сейчас мы переживаем четвертый этап ее развития. Концепция Баранже уже пылится на чердаке, а мы встречаем новые, свежие версии. Это как с iPhone: сначала появляются iPhone 7, потом 8, потом 9, а потом происходит новый скачок, и вместо iPhone появляются Gamma 32, Gamma 33 и так далее. Психоанализ — это непрерывно расширяющаяся вселенная. Радикально расширяющаяся! Однако все новое и неизвестное психоаналитическим сообществом просто кастрируется, и я не случайно использую устаревший сленг. Все новое тревожит! Недаром Гротштейн назвал одну из лучших своих работ «Смею ли я беспокоить

97

Вдруг я скажу что-то не то?

Вселенную?» (Do I Dare Disturb the Universe? Беверли-Хиллз, 1981).

Аналитический мир предпочитает спокойствие. Он не любит волнений, поэтому психоанализ, который возник как прорывная, революционная дисциплина, со временем стал походить на антибиотик общего действия.

—Предлагаю более подробно взглянуть на вашу блестящую концепцию, способную побеспокоить Вселенную. Если я правильно понимаю, ее основные тезисы звучат так: аналитическое поле — это наполненное перекрестными проективными идентификациями бессознательное пространство; в сессии не происходит ничего, что к ней не относится. То есть все, что происходит в анализе, непосредственно связано с взаимодействием пациента и аналитика.

Не знаю, задают ли вам подобные вопросы, но, думаю, многих интересует такая деталь. Представим, что пациент говорит аналитику: «Вчера на шиномонтаже мне перекачали шины» или: «Меня бесит, когда мать начинает от меня что-то требовать». А аналитик делает то, что незнакомый с вашим подходом коллега объяснил бы следующим образом: «Ферро интерпретирует материал пациента как послание аналитику. Перекачанные шины означают слишком резкие

инасыщенные интервенции, а требующая мать — чрезмерное давление. Он работает в перспективе тотального трансфера». Неужели аналитическая сцена настолько клаустрофобична, что есть только «ты и я» или «я и ты»?

—Похожие на ваш эксперименты описаны в книге Доннела Стерна «Реляционная свобода»1. Он задавал вводную фразу: «Если бы Ферро принимал в Нью-Йорке, а пациент сказал бы, что съел вкусный хот-дог, то…», после чего предлагал остроумные пародии моих действий. Я использую клинические

1D. Stern, Relational Freedom: Emergent Properties of the Interpersonal Field, Routledge, London, 2015.

98

Теория поля

зарисовки в своих выступлениях, поскольку далеко не все можно объяснить сухим теоретическим языком. В этом смысле процесс научной теоретизации похож на приготовление еды. Как только рецепт, скажем, оладий попадает на бумагу, они теряют свой вкус, запах и температуру. Текстовое представление только отчасти передает оригинальное блюдо.

Идея трансфера как тотальной ситуации принадлежит Бетти Джозеф (1985). До нее Мелани Кляйн сформулировала, что все происходящее в аналитическом кабинете выражает внутренний мир пациента, но квантовый скачок совершила Джозеф. Она сказала, что внутренних мира в сессии два и перенос тотален. Я полностью с этим согласен. Трансфер не бывает односторонне направленным. И если движение от пациента к аналитику преобладает, то как минимум одна полоса направлена в обратную сторону. Джозеф гиперболизировала идею трансфера до планетарных масштабов и акцентировала внимание на самом удивительном, что происходит в кабинете, — на контакте между ними. Странно, почему аналитики так долго не обращали внимания на это фундаментальное обстоятельство.

Кляйнианский подход подразумевает разъяснение и интерпретацию, поле же — игровое взаимодействие внутренних персонажей пары. Если разворачивается история про шиномонтаж, где пациенту перекачали шины, задача не в том, чтобы проинтерпретировать работника сервиса как аналитика, а шины как пациента. Задача в том, чтобы не придерживаться каких-либо конкретных идей, к примеру, что надоедливая мать репрезентует аналитика, и «снять кино» в любом жанре. В зависимости от того, кто выступит режиссером: Нанни Моретти, Тарантино, Линч, — такой и будет картина. У Моретти получится трагикомедия. В версии Тарантино матери прострелят голову. А в версии Линча мать обернется мафиозным боссом. Сценарии могут быть самыми разными. Иногда в начале анализа трудно понять, чьи внутренние части оказались на сцене, но теория поля не требует спешки. Герои могут оставаться неизвестными

99

Вдруг я скажу что-то не то?

столь долго, сколько требуется для их окончательного формирования. В отличие от кляйнианского подхода, исчезнет необходимость говорить пациенту: «Вы боитесь, что я перегружу вас своими интерпретациями». Это устаревшая техника. Такое общение ведет к коллапсу поля и возвращению

ввысокореляционные отношения: «я и ты, ты и я», «я внутри тебя, ты внутри меня», «я сказал, ты отвечаешь». Теория поля предоставляет персонажам свободу развития, игровую форму. Все начинается на шиномонтаже, а далее за дело берутся Нани Моретти или Квентин Тарантино, и нам остается лишь наблюдать за тем, что будет получаться. Никто не знает финала, но самое ценное в том, что мы имеем возможность вместе его создавать. Когда Пиранделло спрашивали: «Какие планы на сегодня?» — он отвечал: «Сегодня — импровизировать!»

—Исторически психоанализ развивался как терапия вытесненного бессознательного. Процесс представлял собой репатриацию в сознательную область ранее эвакуированных представлений и эмоций. Информация словно должна была пересечь барьер снизу вверх. Если сравнивать, то информация в теории поля, которая фокусируется на работе с расщеплением и диссоциативными процессами, движется вдоль горизонтальной оси?

—И вытеснение, и расщепление — персонажи сессии,

вкаком-то смысле сформированные до ее начала. Аналитик, помимо функциональных частей «селф», тоже содержит отщепленные части. Они могут скрываться на заднем плане, в театральной тени, за углом здания, в пикантном магазинчике или соседнем кабинете, но они существуют. Думаю, мы в первую очередь должны уделять внимание процессам формирования мышления, расщепления и альфа-функции.

—Еще вопрос на понимание. Как правильно слушать пациента? Допустим, он говорит: «Сегодня дома у меня

100