Вдруг я скажу что-то не то Современный психоанализ в вопросах и ответах

Техника

плохо прописана сумочка. Эта деталь повлияет на целостное восприятие картины? К тому же неверный мазок можно исправить.

Мы слишком зацикливаемся на мелочах. Не хочу никого обидеть, но выявление «олигофренических деталей» в тесте Роршаха еще не говорит о способности воспринимать аналитическую картину целиком.

Думаю, те, кто переживает из-за того, кто должен заговорить первым или как долго может длиться молчание в сессии, выглядят просто глупо. Как будто их интересует, кто будет доминировать в паре: «Здесь я устанавливаю правила!» Разве смысл в этом?

—Спасибо, что затронули тему молчания! В теории говорится, что тишина со стороны аналитика способствует регрессу пациента и позволяет анализу «сойти с рельсов», открывая путь к неосознаваемым желаниям, ассоциациям

ипереносу. Что вы об этом думаете?

—Я работаю немного иначе. Для меня «сойти с рельсов» означает пережить ревери. Не все аналитики одинаково часто его испытывают, но я за одну сессию могу увидеть сразу несколько образов. Они не всегда так просты и понятны, как упомянутые ранее случаи. Иногда приходится основательно поразмышлять. Если говорить на языке архаичных теорий, ревери — это мини-сон контртрансфера, который случается непосредственно в сессии.

Другое «схождение с рельсов» — это сон. Если аналитик засыпает во время сессии, особенно предварительно выспавшись, на это следует обратить внимание. Возможно, ослабла защита пациента, с помощью которой он усмирял своих внутренних львов и гепардов. Или его «опиум просочился» в общее поле. Или, например, пациент заразил аналитика анестезией, которую использует против собственных протоэмоций. Тогда сон аналитика может стать первым шагом на пути к пробуждению, после которого исчезнет потребность усыплять

111

Вдруг я скажу что-то не то?

своих львов, тигров или гепардов. Таким образом, сон отражает общую ситуацию «летаргизации», после выявления которой можно приступить к «делетаргизации».

В остальном я просто стараюсь быть бдительным и наблюдать за раскрытием психоаналитической сцены, которую создает пациент при минимальном моем участии. Зачем при этом что-то специально вытаскивать на поверхность? Такой подход вернет к пониманию бессознательного как ранее сформированной части психики, которую теперь предстоит раскрыть. Хотя на самом деле бессознательное — это процесс сборки конструктора из расщепленных частей прямо в реальном времени.

Самое важное в работе аналитика — это умение слушать. Поделюсь с вами сном пациентки, скованной массой запретов. Однажды, спускаясь после нашей сессии по лестнице, она увидела чувственную блондинку в «до неприличия короткой юбке», о чем рассказала в следующей раз. Я подумал: «Почему возник именно этот персонаж?» Казалось бы, мало ли кого можно встретить на лестнице, просто иди себе мимо, но нет. А дело в том, что с помощью девушки в мини-юбке пациентка вывела на сцену новую, отщепленную часть своей личности: очаровательную, чувственную женщину, с которой пациентка себя не отождествляла. В такой ситуации аналитик может поинтересоваться: «У нее были темные или светлые волосы?» — прекрасно зная, что пациентка — блондинка. Или поиграть в детектива, расспросив о подробностях этой встречи. Не ради того, чтобы узнать что-то важное и недосказанное. В этой сессии важен сам факт появления в поле красивой, сексуальной женщины, которая напоминает паре о фундаментальных аспектах жизни и может послужить толчком к развитию нового сюжета, наподобие «Зуда седьмого года» с Мэрилин Монро. Каждый персонаж открывает дверь в новую комнату, которую почему-то часто называют комнатой боли. Я не понимаю, почему страдание стало в анализе культом.

Боль — это часть жизни, не нужно ее идеализировать как «хороший» аспект или стремиться к ней, боли и так слишком

112

Техника

много в разлуках, болезнях, смертях. Давайте попробуем обратить внимание на удовольствия. Анализ должен напоминать игру, даже когда затрагиваются трагические темы. Хороший пример — пьеса Эдуардо де Филиппо «Филумена Мартурано». Театр — это игра, а анализ — его разновидность. Будет здорово разделить с пациентом удовольствие от создания фильма «Жизнь прекрасна», в котором Роберто Бениньи превратил чудовищные события в Аушвице в трагикомедию. Бениньи проделал блестящую работу. Он сделал ужасные вещи выносимыми для ребенка. Мы должны уметь играть: это серьезно и, на мой взгляд, очень этично.

—Пытаюсь представить себе, как воспринимал бы окружающую реальность ребенок из фильма «Жизнь прекрасна» (мне очень нравится этот фильм!). Бениньи столь искусно замаскировал все юмором, что эмоциональный смысл истории кажется полностью искаженным.

—Когда речь идет о выживании, наша психика может радикально мистифицировать действительность. Защита — это ложь, а ложь — это мистификация. Если постоянно переживать из-за перспективы разрыва аневризмы, или инфаркта, или опасности подхватить менингит, то можно просто лечь

впостель и ничего не делать. Чтобы этого не происходило, мы прибегаем к защитам всемогущества и отрицания, правильное сочетание которых позволяет нам жить и радоваться покупке равиоли или походу в кафе.

—Когда речь заходит о сердечных приступах, я начинаю нервничать. Давайте вернемся к вопросу молчания

всессии.

—Молчание! Не знаю, за что его так любят аналитики. Оно уместно в момент интенсивной коммуникации или в качестве поэтической паузы, но я терпеть не могу, когда молчат, потому что «так нужно»! Я как-то раз порекомендовал психоаналитика дочери своего друга, и, когда мы встретились в следующий раз,

113

9

СНОВИДЕНИЕ

Тот, кто страдает от бессонницы,

не спит по-настоящему. И толком

не бодрствует.

К/ф «Бойцовский клуб»

(Fight Club, реж. Д. Финчер,

США, Германия, 1999)

ЛУКА НИКОЛИ: Итак, мы добрались до самого главного. Сновидение! Думаю, никто не будет спорить, что первым, кто объяснил роль ночного сновидения для нашей психической жизни, был Фрейд. И вот, спустя чуть более века, мы имеем ситуацию, когда на десяток аналитиков приходится 11 теорий сна. Сон как выражение бессознательного желания; или внутреннего мира; или отношений в аналитической паре; или состояние, в котором пара пребывает во время сессий; сон как способ коммуникации; как форма для того, что нельзя выразить с помощью слов, и так далее…

Мы видим, как в современном психоанализе смещается фокус с поиска латентного содержимого сна к буквальной манифестации. Необходимость спрашивать у пациента ассоциации к только что рассказанному сну, как это принято

115

Вдруг я скажу что-то не то?

вклассическом психоанализе, сегодня у многих вызывает сомнение. Неужели «королевская дорога» к бессознательному все еще в процессе строительства?

АНТОНИНО ФЕРРО: Подозреваю, что мы не сможем перейти к Огдену, не окунувшись в историю, поэтому хочу призвать на помощь Педро Кальдерона де ла Барку, одна из пьес которого называлась: «Жизнь есть сон». Каждую сессию можно воспринимать как сон, потому что анализ исходит из предположения. Альдо Коста, ученик Франческо Коррао, говорил: «Самая первая утрата, которую должен пережить аналитик, — это утрата реальности». И он прав. Сразу после начала сессии можно переставать воспринимать слова пациента с позиций реальности.

Ночной сон — последнее, что нужно интерпретировать. Лучше поиграть с его содержанием. Бывают настолько очевидные сновидения, что в них вообще нечего разъяснять. К примеру, один мой пациент — прекрасный хирург, посещавший анализ уже несколько лет, четыре раза в неделю, — однажды принес сновидение. Надо заметить, он принадлежал к той категории мужчин, которые сохраняют душевное равновесие

ввозрасте «глубокой зрелости» с помощью особого вида наркотика — молодых девушек. Когда тебе исполняется 40, а потом 45, 50 и так далее… это трудно. Кто-то покупает «порше» или «харлей», а кто-то спасается любовью юных дев. С каждым разом партнерши моего героя становились все моложе и моложе, пока в какой-то момент он не дошел до двадцатилетней. В этот момент пациенту и приснился красноречивый сон. Он лежал на операционном столе. Врач вскрыл его брюшную полость, достал оттуда… чернику. Сполоснул ее, выжал сок и предложил его измученному плачем ребенку. Ребенок выпил черничный сок и почувствовал себя лучше.

Что здесь интерпретировать? Помню, у меня сразу возник вопрос: «Стелла была блондинкой или брюнеткой?», но, оценив риски азартной игры, я решил задать его после следующего появления Стеллы в сессии. Пациент ответил, что Стелла

116

Сновидение

была брюнеткой. В итоге интерпретацией сновидения стал короткий вздох аналитика: «Ага-а-а!» Сон настолько отчетливо демонстрировал, как черника успокаивала тревожного ребенка, что не требовал какой-либо расшифровки.

То, что я сейчас скажу, имеет серьезное клиническое обоснование, но, если не углубляться, сон похож на детскую игру. Это продвинутый уровень коммуникации! Вы берете немного глины, чтобы вылепить туловище. Затем еще — чтобы сделать штык и вложить его в руку солдатика. Потом можете создать индейца и устроить сражение. Главное — раздобыть глину. С этого все начинается. Сон же представляет собой кульминацию работы альфа-функции, уже трансформированные в пиктограммы сенсорные элементы. Это готовое блюдо, которое не нуждается в интерпретации. Ребенку становится спокойнее, когда он пьет черничный сок. Что к этому можно добавить? «Блондинки тоже сгодятся!» — но это может быть вульгарно.

Психоанализ — это простой процесс, хотя многие аналитики стараются представить его как можно более сложным и запутанным. Он описывает взаимодействие пары, которая совместно метаболизирует сырую реальность. Точно так же поступали туземцы из книг Деверо1, когда по ночам у костра рассказывали друг другу свои сны и истории. Так племя перерабатывало реальность.

—Если я правильно понял, суть психоаналитического процесса состоит в развитии способности пары сновидеть, когда пациент обретает новые инструменты для метаболизации реальности. Верно?

—Абсолютно! Сегодня внимание аналитиков должно быть сосредоточено на онейрическом процессе. Это ключевой аспект. Давайте рассмотрим этот тезис на примере супервизии.

1 Джордж Деверо — венгерский антрополог и психоаналитик, один из пионеров этнопсихоанализа и этнопсихиатрии. Проводил полевые исследования среди коренных индейских племен США. — Прим. ред.

117

Вдруг я скажу что-то не то?

Как-то раз ко мне пришел коллега, которого я встретил дежурным «Привет, как дела?», на что в ответ услышал длинный рассказ о недавнем путешествии в Помпеи. «Мы поднялись на вершину Везувия. Джип очень трясло в дороге, а когда высадились на вершине, из жерла вулкана повалил дым. Вокруг было много неаполитанцев. Они говорили на своем диалекте, и я совсем ничего не понимал. Их язык был больше похож на арабский, и я очень хотел, чтобы они перешли хотя бы на английский!» Затем коллега перешел к представлению психоаналитического случая — довольно скучной сессии, которая целиком оказалась посвященной детской теме. Пациентка походила на мою анализантку с тетей-монахиней. Работала воспитательницей в детском саду и говорила преимущественно о подгузниках, салфетках, какашках, в общем, обо всем, что касается инфантильности.

Если рассмотреть эту историю с позиции того, что каждая сессия (в том числе супервизионная) — это онейрический процесс, а каждое слово — это «послание» аналитику, то можно предположить, что пациентка (и супервизант вместе с ней) приблизились к горячей теме — Везувию своего аналитика, который говорит на странном языке и рядом с которым понятный западный мир с его памперсами рискует скатиться в мир абсолютного восточного хаоса. Аналитическая сессия и супервизия очень похожи. Все начинается в момент открытия двери кабинета и заканчивается словами: «До встречи».

Такой подход позволяет всегда оставаться в онейрическом поле, полноценно используя специфический потенциал психоанализа. Я полностью согласен с Томасом Огденом, что субстанциальная функция психоанализа состоит в трансформации разрозненных повествований, тревог, симптомов и расщепленных аспектов пациента в «дриминг». Если представить себе лист бумаги, разорванный на сто клочков, от которых мы хотим избавиться, «поместив» в печень, то может развиться ипохондрия. Болезнь печени. А если вместо этого склеить кусочки друг с другом и прочитать текст, то станет известно его

118

Сновидение

содержимое, а печень будет здорова. Психоанализ довольно простая штука. Достаточно просто общаться с пациентом и мыслить, а не уличать его в агрессии, непонимании и зависти. Представьте себе, что вы общаетесь с другом и говорите: «Ты сопротивляешься и нападаешь, потому что боишься преследования…»

Анализ всегда начинается просто, а заканчивается почему-то чем-то сложным. Есть термины, которые мне сложно выговорить даже с моим 40-летним опытом. Если я понимаю, что такое après-coup по-французски, то зачем мне знать формулировки на других языках? Но нет, давайте назовем это отложенным пониманием, чтобы окончательно всех запутать. Аналитики от этого без ума!

—Томас Огден предложил развить понимание термина «интерпретация» от вербальной расшифровывающей интервенции аналитика до интерпретирующей функции самого диалога.

—Речь-как-сновидение.

—Именно так! Какие возможности и опасности несет

всебе такой подход?

—Опасность только одна — пациенту может стать легче. А сложность в том, что аналитику придется изменить стиль работы.

—Понятно!

—Самую большую опасность такой подход представляет для «терракотовой армии» аналитиков потому, что может выясниться, что все их интерпретации были магнитофонной записью, поставленной на бесконечный повтор. А главная их фобия — это мышление!

Мышление — это высшее достижение эволюции, однако мы почему-то не стремимся им пользоваться. Мы готовы рыгать, испражняться, сношаться, как другие представители

119

Вдруг я скажу что-то не то?

животного мира, но мыслить… Это слишком свежая наработка, которую мы боимся использовать, потому что страдаем аэрофобией — боязнью свободного полета, открытого пространства, неизвестного.

Недавно я читал статью одного итальянского ученого, который с помощью открытия двойного пульсара на 99,95 процента доказал справедливость теории Эйнштейна. При этом сам исследователь признался, что его больше всего интересовали те оставшиеся 0,05 процента, за которыми скрывалось несовершенство его доказательства — а значит, новые теоретические перспективы.

Мне иногда кажется, что аналитики в душе клаустрофобы. Им нравится сидеть в кабинете в окружении идеальных теорий, которые от всего защитят и везде сработают. Они преувеличивают возможности анализа, лишь бы не сталкиваться с этими мелкими «несовершенствами». Аналитики убедили себя, что их работа важнее, чем труд ортопеда, дерматолога или сантехника, хотя она такая же, как и все остальные, ну разве что им приходится иметь дело с душевными страданиями человека. В этом у нас действительно преимущество перед ортопедами.

—Вернемся к теории Огдена. Он утверждает, что сновидение, участником которого аналитик становится во время сессии, — это в первую очередь творение пациента. Как определить, что ты находишься в чужом «фильме», а не начал «снимать» свой собственный?

—При всей моей симпатии к Огдену, я не всегда с ним согласен. На мой взгляд, сон пациента не бывает чистым

ивсегда замусорен фантазиями и творческими способностями аналитика. Они компенсируют недостающие части. Конечно, ответственный аналитик должен в первую очередь позволить реализовываться грезам и трансформациям пациента. Однако некоторая степень взаимного замусоривания сознаний в кабинете неизбежна и даже желательна.

120