Сборник работ молодых ученых-филологов института гуманитарных наук МГПУ

ответить на вопрос?» [5: с. 13]. В процессе наблюдения за происходящим, в результате оценки своих действий и их влияния на окружающих герои в обоих произведениях понимают, что они несут зло, смерть окружающим. «Как орудие казни, я упадал на голову обречённых жертв» [2: с. 450], «Неужели, думал я, мое единственное назначение на земле — разрушать чужие надежды?» [2: с. 432]; «Несколько учеников из подававших надежды начали ему [Долголикову] подражать. Многие из них покончили с собой» [5: с. 12], «Это дело его рук: всё возрастающие самоубийства и неисчислимое количество покушений, исковерканных жизней» [5: с. 34]. Эта разрушающая жизни сила героев проявляется, в первую очередь, в их любовных отношениях, в которых они не испытывают окрыляющее душу чувство, а поступают потребительски. «Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь?» [2: с. 425]; «Он, этот червяк [Долголиков], подкарауливает ваши сокровища, и зная, что это не его, и никогда не будет принадлежать ему, всё же делает их, ваших жён и дочерей, своими пленницами, повергает в безнадёжность, в уныние, лишает их мужей!» [5: с. 34]. Глубокая трагичность личности героев является лейтмотивом в обоих произведениях: «Его беда, мне кажется, в том, что он даже и не делает ничего, во всяком случае, сознательно, намеренно, обдуманно… всё происходит, творится — помимо его воли; и в ужасном потоке адского разрушительного пламени, бушующего вокруг него, он — сгорает, мучается больше всех» [5: с. 35]; «Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошёл ко дну!» [2: с. 395], «знаю только то, что если я причиняю несчастия другим, то и сам не менее несчастлив» [2: с. 368]. Противоречивость положения на духовном уровне перерастает в ощущение внутренней неустойчивости, раздвоения, изломанности от разлада с окружающей действительностью, что наблюдается у обоих героев. Хронологическая последовательность повествования в «Герое нашего времени» нарушена, что позволяет более

51

глубоко и полно раскрыть внутренний мир Печорина: композиционное своеобразие «Героя нашего времени» обусловлено, таким образом, психологическими задачами. В «Долголикове» хронология событий не нарушена, но повествование также отличается фрагментарностью, что объясняет кадровость композиции произведения Шаршуна, а это, в свою очередь, помогает проследить изменение внутреннего состояния главного героя, более чётко обозначить внутренний конфликт личности с окружающей действительностью.

Таким образом, мы можем видеть, как мастерски сочетаются верность традициям классической литературы, активный отклик на веяния современного автору времени, синтез проблем насущных и бытийных в оригинальном авторском воплощении в творчестве представителя русского зарубежья Сергея Шаршуна.

Литература

1.Белый А. Мастерство Гоголя / А. Белый. – М.: Московский рабочий, 1934. – 590 с.

2.Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени / М.Ю. Лермонтов. – М.: Художественная литература, 1985. – 478 с.

3.Мережковский Д.С. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы / Д.С. Мережковский. – СПб.: Типо-литография Б.М. Вольфа, 1893. – 43 с.

4.Пильский П. О С. Шаршуне / П. Пильский // Возрождение. – 1963. – № 141.

5.Шаршун С. Долголиков / С. Шаршун. – Тверь: Kolonna publications, 2005. – 86 с.

6.Шаршун С. Заячье сердце: Лирическая повесть / С. Шаршун. – Париж: [б.и.], 1937. – 91 с.

7.Шаршун С. Клапан № 2 / С. Шаршун. – Париж: Вопрос, 1959. – 11 с.

8.Шаршун С. Небо-колокол / С. Шаршун. – Париж: [б.и.], 1938. – 49 с.

52

К.С. Телешова

ОППОЗИЦИЯ «ОТЕЦ – СЫН» В РОМАНЕ Д.С. МЕРЕЖКОВСКОГО «АНТИХРИСТ (ПЁТР И АЛЕКСЕЙ)»

Роман Д.С. Мережковского «Антихрист (Пётр и Алексей)» изобилует библейскими мотивами и реминисценциями. Лейтмотив произведения «Отец – Сын» развивается параллельно мотиву «Антихрист – Христос». Взаимоотношения отца-царя и сына-ца- ревича, можно рассмотреть как проекцию отношений Бога-Отца и Бога-Сына.

История отношений царя и царевича могла заинтересовать писателя сугубо из личных переживаний, ведь его отношения с отцом складывались непросто и носили тяжёлый характер. Возможно, в душевной боли Алексея отражена и боль самого автора. Отец Д.С. Мережковского занимал должность столоначальника в придворной конторе. Принадлежность семьи к чиновничьей касте не предполагала появления критика имперских и церковных устоев,разрушителятрадиционныхнравственныхиэстетических канонов, одного из вождей нового направления в литературе, книги которого арестовывались цензурой. Пример отца сформировал негативное отношение к карьере чиновника у сына.

В романе во взаимоотношениях Петра и Алексея можно проследить две линии: взаимодействие и противоборство. Сын противостоит отцу, но и «отражается» в нём: «Алексей молчал, опустив глаза. Лицо его казалось теперь такою же мёртвою маской, как лицо Петра. Маска против маски — и в обеих внезапное, странное, как будто призрачное, сходство — в противоположностях подобье. Как будто широкое, круглое, пухлое лицо Петра, отражаясь в длинном и тощем лице Алексея, точно в вогнутом зеркале, чудовищно сузилось, вытянулось» [2: с. 177].

Упрощением будет считать Петра — героем отрицательным, а Алексея — положительным. В них есть два неизменных, доминантных, начала, определяющих их поведение: языческое (человекобожеское) и противоположное ему христианское (бого-

53

человеческое). Душа становится «ареной борьбы» между этими полюсами. Образы отца и сына раскрываются в романе многоаспектно: с точек зрения повествователя или персонажа произведения, через использование дневниковой или эпистолярной формы, через воспроизведённый подслушанный разговор; также они раскрываются в разных временных плоскостях: в детстве или молодости. Так создаётся панорамная картина, своего рода масштабное мозаичное полотно.

Восприятие Алексеем отца на протяжении всего повествования амбивалентно: «Образ отца двоился: как бы в мгновенном превращении оборотня, царевич видел два лица — одно доброе, милое, лицо родимого батюшки, другое — чуждое, страшное, как мёртвая маска—лицозверя.Ивсегострашнеебылото,чтонезналон,какое из этих двух лиц настоящее — отца или зверя?» [2: с. 304].

Что значит отец для Алексея? С самого детства царевич любит Петра: «...он любил его всю жизнь, его одного, и теперь ещё любит, сильнее, чем прежде» [2: с. 176]. С юношеских лет царевич старательно выполнял указания отца, хотя многое из этого было ему неинтересно, да и не по возрасту: «<…> Закупает провиант для войска, рубит и сплавляет лес для флота, строит фортеции, печатает книги, льет пушки, пишет указы, набирает полки, отыскивает кроющихся недорослей под страхом смертной казни <…> чинит экзекуцию» [2: с. 197]. Любимые же занятия царевича: чтение, занятия в библиотеке, молитвы в часовне, работа в саду, рыбная ловля, прогулки по лесу, — занятия мирные, спокойные, далёкие от мирской суеты и героических подвигов. Для Петра это тунеядство. Вопреки всем стараниям царевич так и не смог найти расположение батюшки. В сравнении с ним Алексей слаб, жалок и немощен. Всё реже Пётр разговаривает с сыном, их как будто разделяет какая-то стена. Отец то видит в сыне Авессалома, сына царя Давида, восставшего на отца, обольстившись властью: «Сердце Авессаломле, сердце Авессаломле, все дела отеческие возненавидевшее и самому отцу смерти желающее!..» [2: с. 276]; то обвиняет в «закваске фарисейской, что есть лицемерие монашеское» [2: с. 178].

54

Нельзя утверждать, что у Петра нет отцовских чувств к сыну. Когда Алексей заболел, царь не отходил от него, «забросил все свои дела, ночей не спал <...> назначал молебствия и дал обет построить церковь во имя св. Алексея человека Божия» [2: с. 198], а потом ещё и просил прощения у сына: «Ежели сказал я тебе или сделал что огорчительное, то для Бога, не имей о том печали. Прости, Алеша. В трудном житии и малая противность приводит

всердце. А житие мое истинно трудно: не с кем ни о чём подумать! Ни единого помощника» [2: с. 177].

Вразговорах с отцом царевич больше не столько слушает, сколько думает, как будто ждет, что тот родной батюшка, которого он так любит, вот-вот обернётся к нему. Стоит Алексею увидеть в Петре хотя бы проблеск человечности, он готов броситься

вобъятия отца, как в детстве, готов всё забыть, простить «и ничего не нужно ему — только бы он позволил любить его, умереть за него, только б хоть раз пожалел и сказал, как бывало говорил

вдетстве, прижимая к сердцу своему: “Алеша, мальчик мой милый!”» [2: с. 176]. Поведение же Петра по отношению к сыну

скаждым эпизодом становится всё более и более механическим, бездушным, царь даже испытывает омерзение по отношению к нему. Складывается впечатление, что Пётр стыдится проявления любви, человеческих отношений, нежности. Когда Алексей

водну из встреч с отцом падает к его ногам и обнимает их, по телу Петра пробегает «леденящая дрожь того омерзения, которое он чувствовал всю жизнь к паукам, тараканам и всяким другим копошащимся гадам» [2: с. 301]. Вместо родного лица царевич всё чаще и чаще видит в отце «другое, чуждое, страшное, как мёртвая маска — лицо зверя» [2: с. 301].

Описывая внешность Петра, фрейлина Арнгейм в своём дневнике (здесь важна её точка зрения как образованной иностранки, ученицы Лейбница, представляющей просвещённую Европу) сравнивает его с хищной кошкой или тигром. Подобно дьяволу, пришедшему на землю искушать людей, Пётр словно испытывает людей на нравственную стойкость и с любопытством убеждается в слабости человеческой натуры. Для фрейлины Арнгейм царь

55

несет нечеловеческое начало: «Существо, странное, чуждое — не знаю, доброе или злое, божеское или бесовское — но нечеловеческое» [2: с. 96]. Символика чёрного цвета и крови сопровождает образ великого российского императора на страницах романа.

Пётр ассоциирует себя с ветхозаветными помазанниками Божьими: Ноем, Моисеем. Пётр чаще цитирует Ветхий Завет, Алексей — Новый Завет. Император как будто не хочет примириться с тем, что настало царство Сына; для него ближе ветхозаветный Бог. Даже молясь, царь обращается к Отцу мимо Сына. Пётр не понимает этих отношений.

Алексей не разделяет политику тирании Петра. Российский народ видит в цесаревиче защитника, надежду. Алексей мечтает осуществить преобразования, которые облегчат жизнь простого народа, крестьянства, «слабых и сирых» [2: с. 232]. Всей логикой повествования автор подводит читателя к мысли о том, что царевич не может быть реальным конкурентом Петра. Алексей слишком слаб, мягкотел и бесхарактерен для того, чтобы управлять Россией. Он и в своей-то жизни не может навести порядок, сам ухмыляется: «Хороша “надежда Российская!”. Водка, сон, лень, ложь, грязь и этот вечный подлый страх перед батюшкой»

[2: с. 12].

При односторонней интерпретации образа царевича возмож- натрактовкаегокакобраза-реминисценции«Алексей–Христос», а его земных страданий как Голгофы. Однако, проводя параллель между царевичем и Иисусом, их нельзя отождествлять. Звериное присутствует не только в Петре, но и в самом Алексее (изнасилование Афросиньи, пьянство, желание смерти отцу). Недаром на одной из попоек царевичу дают прозвище Алексей Грешный. В то же время те средства, которые настойчиво использует автор для создания образа Алексея, позволяют провести параллель со Спасителем. При изображении царевича настойчиво используется символика белого цвета (для символистов — знак очищения), контрастирующая с чёрным и красным цветом: «Он кормил голубей. Они окружили его. Садились ему на руки, на плечи, на голову. Он стоял в вышине, над чёрным, словно обугленным, ле-

56

сом, в красном, словно окровавленном, небе, весь покрытый, точно одетый, белыми крыльями» [2: с. 120]. Фрейлина Арнгейм в своём дневнике пишет: «Может быть, действительно, он не то, чем кажется» [2: с. 85], — подобно Спасителю, который казался при земной жизни не тем, кем был. Алексей, цитируя Священное Писание, чаще всего произносит именно слова Спасителя: «Не приидох вложити мир, но рать и нож — приидох разлучити человека сына от отца» [2: с. 203]; «Лисицы имеют норы, и птицы — гнезда, а Сей не имеет, где приклонить голову...» [2: с. 205]. Эпизод «Алексей – Федоска» напоминает искушение Иисуса сатаной в пустыне: «Всё это дам тебе, если падши поклонишься мне» [2: с. 160].

Мотив иезуитского предательства воплощается в образе Пет­ ра Толстого. Зная, что царевича ждет неминуемая смерть, «Иуда Предатель» [2: с. 361] мастерски выполняет свою «грязную» работу. «Яко агнец безгласный ведом на заклание» [2: с. 286], Алексей погибает от руки отца.

Образ страдающего Бога, умирающего на жертвеннике, и его модификация в сюжете отца, жертвующего сыном во имя спасения России, ясно ощутима за сюжетно-психологической канвой «Петра и Алексея»: «— Боже мой! Боже мой! — но никто не ответил. Молчание было на земле и на небе, как будто и Отец Небесный покинул его, так же, как земной. Он закрыл лицо руками, склонился головой на каменную лавку и заплакал, сначала тихо, жалобно, как плачут брошенные дети; потом — всё громче

игромче, всё безумнее. Рыдал и бился головой о камни и кричал от обиды, от возмущения, от ужаса. Плакал о том, что нет отца,

ив этом плаче был вопль Голгофы, вечный вопль Сына к Отцу:

—Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?» [2: с. 202].

Пётр нарушает Божий закон, проливает «кровь сына, кровь русских царей» [2: с. 393]. Но и Алексей мысленно преступил заповедь, когда пожелал смерти отца во время его болезни. Победа Алексея заключается в том, что он раскаялся в своих мыслях и в противостоянии Петру. Мотив покаяния героя и желанного отре-

57

чения от престола соотносится с библейским мотивом отказа от власти Христа, пришедшего на землю в образе обычного страждущего, так что многие даже не узнали в Нём предрекаемого Спасителя.

Пётр не понимает божественной взаимосвязи Отца и Сына: «Царевич обернулся к отцу, посмотрел на него, как будто хотел что-то сказать, и этот взор напомнил Петру взор темного Лика в терновом венце на древней иконе, перед которой он когда-то молился Отцу мимо Сына и думал, содрогаясь от ужаса: “Что это значит — Сын и Отец?”» [2: с. 386]. Петру кажется, что сын знает, почему он вынужден приговорить его к смерти: «Пётр склонился

ксыну и прижал губы к холодным губам его. Потом поднял глаза

кнебу — все увидели, что он плачет, — перекрестился и сказал:

—Буди воля Господня во всём.

Он теперь знал, что сын оправдает его перед Вечным Судом и там объяснит ему то, чего не мог понять он здесь: что значит — Сын и Отец?» [2: с. 391].

Вромане отношение к первому русскому императору крайне критично. «Мережковский не может решить, что такое Пётр — чудо или чудовище? Его образ символизирует идею того, что созидание и разрушение, добро и зло могут быть частью одного и того же явления. Однозначно решив, что в случае прихода

квласти царевича Алексея Россия вновь вернётся к средневековью, уйдёт из Европы в Азию, Пётр преступает моральный закон — убивает сына, принимая всю полноту ответственности за содеянное» [5: с. 55]. В конфликте Петра и Алексея симпатии автора на стороне пусть слабого и безвольного, но всё-таки гораздо более человечного Алексея. В сцене убийства сына Петром есть отзвуки евангельского мифа о сыне, приносимом Богом-Отцом

вжертву миру, в контексте которого поступки Петра приобретают некоторое оправдание.

Вболее поздней публицистике Мережковский высоко оценивал значение петровских реформ, называл «религиозным подвигом» то, что Пётр «согласился принять на себя страшную тень Зверя, тень Антихриста» [3: с. 127].

58

Пётр мнит себя Богом, что соотносится с традиционным взглядом на монарха, ведь цари — земные боги. Однако, по мнению народа, император исполняет волю антихриста. Дьявол — обезьяна Бога, Антихрист — обезьяна Христа. Христос строит Царство Небесное, Пётр — земное, «на болоте», с помощью кнута. Пётр растоптал Церковь, последней точкой в этом попрании становится указ о нарушении тайны исповеди. Алексей приходит к выводу, что сам Господь покинул русскую православную церковь: «Были орлы поднебесные, стали ночные нетопыри!» [2: с. 157]. Узнав о нарушении тайны исповеди, царевич понимает, что в церкви нет спасения, и отказывается причащаться у православного служителя.

Трагедия отношений Петра и Алексея заключается в том, что ни отец, ни сын не принимают друг друга. Царь не принимает

вцаревиче человеческое начало, способность любить, сострадать, сочувствовать. Царевич не принимает жестокости, насилия, варварства царя. Взаимоотношения царя Петра и царевича Алексея проецируются в романе на отношения Бога-Отца и Бога-Сы- на и раскрываются в их контексте в искажённой, искривлённой человеческим несовершенством форме. Любовь между Отцом и Сыном абсолютна, отношения Петра и Алексея жёстко амбивалентны. Отец для Христа также и Бог, для Алексея отец таит

всебе дьявольскую сущность. Христос принимает миссию, порученную Отцом, Алексей же категорически отвергает дело отца. ЖертваХристадобровольна,царевичжепалжертвойдеспотизма. Задача Христа — восстановить единство между Богом и людьми, задача Петра, напротив, разорвать связь между прошлым и настоящим (между старой и новой Россией). Наконец, смерть Христа приводит к началу новой эры — царства Божьего, смерть Алексея ведёт к победе царства Антихриста.

Литература

1. Бельчевичен С.П. Проблема взаимосвязи культуры и религии в философии Д.С. Мережковского / С.П. Бельчевичен. –

Тверь: ТГУ, 1999. – 130 с.

59

2.Мережковский Д.С. Антихрист (Пётр и Алексей) / Д.С. Мережковский. – М.: Панорама, 1993. – 423 с.

3.Мережковский Д.С. В тихом омуте: Статьи и исследования разных лет / Д.С. Мережковский. – М.: Советский писатель, 1991. – 348 с.

4.Мережковский Д.С. Мысль и слово / Д.С. Мережковский. –

М.: Наследие, 1999. – 350 с.

5.Сарычев Я.В. Религия Дмитрия Мережковского: «Неохристианская» доктрина и её художественное воплощение / Я.В. Сарычев. – Липецк: «ГУП «ИГ ИНФОЛ», 2001. – 224 с.

Е.С. Терехова

КОНЦЕПЦИЯ ЛЮБВИ В РАННЕЙ ПРОЗЕ К.Г. ПАУСТОВСКОГО

Среди «вечных» тем в художественной литературе любовь занимает главенствующее положение. Ещё древние греки отмечали универсальное значение этого чувства, которое объединяет не только мужчину и женщину, но и весь род человеческий. Поэтому неудивительно, что с возникновением христианства любовь рассматривается как целое с жалостью и состраданием ко всем, кто нуждается в помощи. Здесь берёт своё начало и такое явление, как куртуазная любовь с культом Прекрасной Дамы, «вечной женственности — божественного начала, это любовь к Божеству своему в конкретно-чувственной форме» [1: с. 43]. В эпоху Возрождения женщина, несмотря на изменение своего социального статуса и уравнивание её в правах с мужчиной, оставалась неким божеством. При этом подчёркивалось, что «женщина не должна походить на мужчину. В противоположность его силе и энергии она должна быть хрупкой и утончённой» [10: с. 74]. В XVII– XVIII веках тема любви претерпевает существенные изменения

вевропейской литературе. «Эротические стихотворения» Парни,

атакже откровенная поэзия Шенье ввели «во французскую лите-

60