Сборник работ молодых ученых-филологов института гуманитарных наук МГПУ

свою «вершину» уже прошёл, сделал свой жизненный выбор. Господин Н.Н., говоря о своей молодости, отмечает, что «жил без оглядки, делал, что хотел, процветал, одним словом» [7: т. 5, с. 149], а после повествования об увлечении коварной вдовой удивительно трезво для отвергнутого молодого человека сообщает: «Признаться сказать, рана моего сердца не очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству — чем молодость не тешится! — и поселился в З.» [7: т. 5, с. 150]. Это позволяет сделать вывод о том, что и он не знал ранее чувства любви, ведь ни один человек, обретший её и потерявший, не будет «предаваться печали и одиночеству», как будто это его рациональный выбор. Подобный вывод может быть подтверждён признанием господина Н.Н.: «Кажется, до сих пор я ещё не летал» [7: т. 5, с. 176], что можно «расшифровать», в соответствии с символикой полета, как «я ещё не любил».

Есть некоторые переклички и в женских образах обеих повестей: героинь объединяет их детскость. Когда Павел Александрович вспоминает первую встречу с Верой Николаевной, он сравнивает её с ребенком: «Выражение её лица было искреннее и правдивое, как у ребенка, но несколько холодно и однообразно, хотя и не задумчиво» [7: т. 5, с. 92], и эта характеристика остаётся неизменной и спустя двенадцать лет: «Женщина в двадцать восемь лет, жена и мать, не должна походить на девочку: недаром же она жила. <...> и одета была девочкой: вся в белом, с голубым поясом и тоненькой золотой цепочкой на шее». И это касается не только внешности, сама героиня сообщает, что «и внутренно осталась та же» [7: т. 5, с. 101, 103]. Подобная оценка сопровождает и семнадцатилетнюю Асю: «Было что-то своё, особенное, в складе её смугловатого, круглого лица, с небольшим тонким носом, почти детскими щечками и чёрными, светлыми глазами. Она была грациозно сложена, но как будто не вполне ещё развита» [7: т. 5, с. 153]. Сравнение с мальчиком только подчёркивает отсутствие в ней женского начала.

Обе героини будто бы не сформированы ещё в своём уже не детском возрасте; внутренняя статичность, отсутствие душевной

31

эволюции — вот что их роднит. Они, как и герои-мужчины из этих повестей, не жили ещё, поскольку не испытывали истинного чувства.

Однако нельзя сказать, что мужским и женским персонажам повестей не свойственна чуткость: она проявляется в их восприятии искусства, в частности, литературы. Павел Александрович

игосподин Н.Н. увлечены ею. Первый в своём письме другу признаётся: «Я увидал книги, привезенные мною когда-то из-за границы, между прочим гетевского «Фауста». Тебе, может быть, неизвестно, что, было время, я знал «Фауста» наизусть (первую часть, разумеется) от слова до слова; я не мог начитаться им...

Но другие дни — другие сны, и в течение последних девяти лет мне едва ли пришлось взять Гёте в руки. С каким неизъяснимым чувством увидал я маленькую, слишком мне знакомую книжку (дурного издания 1828 года). Я унес её с собою, лег на постель и начал читать. Как подействовала на меня вся великолепная первая сцена!» [7: т. 5, с. 93–94]. Господин Н.Н. читает Гагину «Германа и Доротею», осуждает увлечённость Аси популярными романами. Характерна реплика Аси: «Ну, рассказывайте же, — продолжала она, разглаживая полы своего платья

иукладывая их себе на ноги, точно она усаживалась надолго, — рассказывайте или прочтите что-нибудь, как, помните, вы нам читали из “Онегина”...» [7: т. 5, с. 176], — это значит, что читают они постоянно.

Восприимчивость героинь к литературе показана ещё более ярко. В первой повести гётевский «Фауст» инициирует изменения в героине. «Бог знает! Мне кажется, кто раз ступит на эту дорогу, тот уже назад не вернется» [7: т. 5, с. 110], — говорит Вера Николаевна после первого чтения произведения Гете. Во второй же повести нельзя не отметить то, как Ася переиначивает строки из «Евгения Онегина»:

«Она вдруг задумалась...

Где нынче крест и тень ветвей Над бедной матерью моей! — проговорила она вполголоса.

—У Пушкина не так, — заметил я.

32

—АяхотелабыбытьТатьяной,—продолжала онавсётакже задумчиво» [7: т. 5, с. 176].

Героиня даже не реагирует на замечание собеседника, она будто бы оказывается на страницах пушкинского романа. И Вера Николаевна, и Ася так живо воспринимают литературу, что она кажется им частью их жизни: недаром Вера перед смертью в бреду цитирует Гёте, а Ася, в соответствии со своим жизненным опытом, переиначивает пушкинские строки.

Символомлюбвиврассматриваемыхповестяхоказываетсяобразкрыльев.В«Фаусте»онобнаруживаетсявпятомписьме:«Проницательность мгновенная рядом с неопытностью ребенка, ясный, здравый смысл и врожденное чувство красоты, постоянное стремление к правде, к высокому, и понимание всего, даже порочного, дажесмешного—инадовсемэтим,какбелыекрыльяангела,тихая женскаяпрелесть»,ипозже:«вэтомдометочнопоселилсямирный ангел... Крылом своим меня одень, / Волненье сердца утиши, — /

Иблагодатна будет тень / Для очарованной души...» [7: т. 5, с. 114]. Оразвитиилюбовногочувствамыдогадываемсяещёдопризнания героев в этом самим себе. Этот же символ наследуется и повестью «Ася». Здесь «своеобразие этого чувства (любви — М. В.) раскрывается посредством мотивов неба, дали и крыльев», — пишет В.А.Недзвецкий[4:с.17].Иэтотсимволвозникаетвдевятойглаве (так в повести наследуется дантовская символика).

«— А крылья могут у нас вырасти, — возразил я.

—Как?

—Поживите — узнаете. Есть чувства, которые поднимают насотземли.Небеспокойтесь,увасбудуткрылья»[7:т.5,с.176].

За этим разговором следует вальс-полет, во время которого «что-то мягкое, женское проступило вдруг сквозь её девически строгий облик» [7: т. 5, с. 177].

Взаимосвязь образа крыльев и любви подтверждается в одиннадцатой и двенадцатой главах повести. Ася появляется задумчивой и серьёзной:

«— Вы сегодня не такая, как вчера, — заметил я после тщетных усилий вызвать улыбку на её губы.

33

— Нет, не такая, — возразила она неторопливым и глухим голосом» [7: т. 5, с. 178]. Становится ясно, что что-то необратимо переменилось в ней. И вновь появляется образ крыльев: «Помните, вы вчера говорили о крыльях?.. Крылья у меня выросли — да лететь некуда» [7: т. 5, с. 180].

Герои не в силах противиться этой «крылатой» стихии. В «Фаусте», «где любовь опять-таки выступает в качестве силы необоримой, возникающей внезапно и охватывающей человека, казалось бы, совершенно ограждённого от её власти» [1: с. 99], возникает мотив силы, с которой никто не способен совладать: «Какая-то невидимая сила бросила меня к ней, её — ко мне». Недаром и Вера Николаевна говорит: «Этим шутить нельзя — это смерть… Прощайте...» [7: т. 5, с. 124]. «Это» — что-то абстрактное, непонятное и не поддающееся разуму человека. Герой повести «Ася» назовёт эту стихию судьбой: «<...> я даже нашёл, что судьба хорошо распорядилась, не соединив меня с Асей» [7: т. 5, с. 195]. И Павел Александрович, и Вера Николаевна, и Ася, и господин Н.Н. оказываются в своём роде «жертвами» благодатной любви, она настигает их всех.

Однако с силой любви сопоставима только её краткость. «То, что было между нами, промелькнуло мгновенно, как молния, и как молния принесло смерть и гибель…» [7: т. 5, с. 121], — пишет герой «Фауста» в своём последнем письме. В «Асе» это прозвучит ещё более чётко: «У счастья нет завтрашнего дня; у него нет и вчерашнего; оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее — и то не день, а мгновенье» [7: т. 5, с. 191–192]. Счастье недолговечно, надо суметь не упустить шанс прикоснуться к важнейшей тайне бытия, «ведь угасание любви или её безответность равнозначны для героев утрате и самого смысла существования», — отмечает в своей статье «Любовь в жизни тургеневского героя» В.А. Недзвецкий [5: с. 13]. Они навсегда будут изменены ворвавшейся в их жизнь стихией. «Я не вправе скрыть от тебя то, что навсегда изменило жизнь мою»,– скажет Павел Александрович и продолжит: «С тех пор как её не стало, с тех пор как я поселился в эту глушь, которой уже не поки-

34

ну до конца дней моих, прошло с лишком два года, и всё так ясно в моей памяти, так ещё живы мои раны, так горько мое горе...» [7: т. 5, с. 121]. Более для него невозможна та беззаботная жизнь, которую он вёл ещё совсем недавно, да и заключительные слова господина Н.Н. дают понять, что зрелость его далека от счастья: «Осужденный на одиночество бессемейного бобыля, доживаю

яскучные годы, но я храню, как святыню, её записочки и высохший цветок гераниума, тот самый цветок, который она некогда бросила мне из окна» [7: т. 5, с. 195]. У них ничего более не осталось, кроме воспоминаний и «цепей долга».

«Entbehren sollst du, sollst entbehren!» — такими словами из гётевского «Фауста» открывается одноименная повесть Тургенева, ими же она и завершается. Мотив отречения неоднократно возникает на страницах этого произведения. «Я думаю, надо заранее выбрать в жизни: или полезное, или приятное, и так уже решиться, раз навсегда. И я когда-то хотела соединить и то и другое... Это невозможно и ведёт к гибели или к пошлости» [7: т. 5, с. 98], — провозглашает Ельцова свой жизненный принцип. К этой проблеме возвращается в момент душевной смуты Павел Александрович: «Любовь всё-таки эгоизм; а в мои годы эгоистом быть непозволительно: нельзя в тридцать семь лет жить для себя; должно жить с пользой, с целью на земле, исполнять свой долг, своё дело» [7: т. 5, с. 119]. А финальное, девятое, письмо — своеобразная ода исполнению необходимого: «Одно убеждение вынес

яиз опыта последних годов: жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение... жизнь — тяжёлый труд. Отречение, отречение постоянное — вот её тайный смысл, её разгадка <...>» [7: т. 5, с. 129].

Перед тем же выбором — между счастьем и долгом — встаёт и господин Н.Н.: «А ещё четвертого дня в этой лодке, уносимой волнами, не томился ли я жаждой счастья? Оно стало возможным — и я колебался, я отталкивал, я должен был оттолкнуть его прочь...»[7:т.5,с.185].ДляАсипоначалуэтогодолженствования не существует, недаром в ответ на слова возлюбленного «Я должен был ему всё сказать» она удивленно ответит: «Должны? —

35

проговорила она невнятно. Она, видимо, не могла ещё прийти в себя и плохо меня понимала» [7: т. 5, с. 187]. Однако спустя мгновение и она попадает в ловушку отречения, она повторяет, как эхо, за господином Н.: «Да, я должна уехать, — так же тихо проговорила она, — я и попросила вас сюда для того только, чтобы проститься с вами» [7: т. 5, с. 188]. Выбор долга для героев повестей Тургенева — это выбор разума, а не сердца, это попытка совладать со стихией чувства.

Такое глубокое проникновение в душевный мир героев оказывается возможным за счёт композиции: если в «Фаусте» это собрание писем, то в «Асе» — воспоминание зрелого человека о молодости. За развитием сюжета мы наблюдаем с позиции одного из героев и в силу такой организации текста оказываемся в области сугубо личного, лирически субъективного.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что в повестях «Ася» и «Фауст» немало общих акцентов в развитии любовнофилософской темы. Герои этих повестей до встречи с любимыми не знали истинной жизни, поскольку не испытывали настоящего чувства, вершинным символом которого оказываются крылья. Однако для всех оно становится неумолимой и необоримой стихией, с которой ничто не может сравниться по силе. Но несмотря на устрашающую мощь этой стихии, она прекрасна, и действие её кратковременно. Героям, потерявшим ключ к счастью, остаётся только одно — «наложить на себя железные цепи долга».

Литература

1.Бялый Г.А. Тургенев и русский реализм / Г.А. Бялый. – М.; Л.: Советский писатель, 1962. – 248 с.

2.Данте А. Пир / А. Данте. // URL: http://lib.ru/POEZIQ/ DANTE/pir01.txt, дата обращения: 4.04.2011.

3.Маркович В.М. О «трагическом значении любви» в повестях И. С. Тургенева 1850-х годов / В.М. Маркович // Поэтика русской литературы: к 70-летию Ю.В. Манна / Ред. Н.Д. Тамар-

ченко – М.: РГГУ, 2001. – С. 275–292.

36

4.Недзвецкий В.А. Любовь – крест – долг («Ася» и другие повести 1850-х годов) // Недзвецкий В.А. И.С. Тургенев. «Записки охотника», «Ася» и другие повести 1850-х годов, «Отцы и дети» / В.А. Недзвецкий, П.Г. Пустовойт, Е.Ю. Полтавец. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1998. – С. 14–37.

5.Недзвецкий В.А. Любовь в жизни тургеневского героя / В.А.Недзвецкий//Литературавшколе.–2006.–№11.–С.11–14.

6.Трофимова Т.Б. Дантовские реминисценции в повести «Фауст» И.С. Тургенева / Т.Б. Трофимова // Спасский вестник. – 2004. – № 11. – С. 75–83.

7.Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 28-ми тт. Сочинения: в 15-ти тт. – М.; Л.: Наука, 1961–1968.

В.В. Прокопенкова

ТРАДИЦИИ ВОСТОЧНОЙ ТЕМАТИКИ И ГОТИЧЕСКОГО РОМАНА В «ВОСТОЧНЫХ ПОЭМАХ» ДЖ. Г. БАЙРОНА

Цикл«Восточныхпоэм»Байронапривлекаетксебевнимание читателей и исследователей не только с точки зрения развития жанра романтической поэмы в творчестве английского романтика, но и в аспекте проявления в них черт и особенностей, характерных для популярных в то время в Англии жанров готического романа и восточной повести.

Готический роман (Gothic Novel), согласно определению, данному в предисловии к книге А. Рэдклифф «Комната с призраком», представляет собой «произведение, основанное на приятном ощущении ужаса читателя» [3: с. 7]. Как направление

влитературе готический роман получил распространение с середины XVIII века, в период предромантизма, преимущественно

вАнглии. В.М. Жирмунский и Н.А. Сигал в статье «У истоков английского романтизма», говоря о причинах развития готического романа и готической эстетики, отмечают, в частности, что «литература предромантизма <…> в борьбе с господствующими

37

нормами классицизма XVIII века <…> выдвигает новые эстетические понятия: вместо идеала “прекрасного” — “живописное” или “оригинальное”; вместо античного как универсальной нормы искусства — “готическое”, “средневековое”» [2: с. 250].

На основании статьи В.М. Жирмунского и Н.А. Сигал представляется возможным выделить основные особенности готического романа как жанра литературы и проследить их проявление в «Восточных поэмах» Байрона.

Первое, что бросается в глаза, это романтическая интерпретация в поэмах Байрона основного мотива повествования, присущего готическому роману, — создание таинственной, загадочной

истрашной атмосферы.

Впоэме «Лара» такая атмосфера загадочности и таинственности связана прежде всего с образом главного героя: «Он наконец вернулся — одинок. / Откуда он — вассалам неизвестно» [1: с. 420]. По ходу повествования ощущение таинственности постепенно нарастает: неизвестно, что связывает Лару с сэром Эццелином, неясно, почему самым близким другом Лары является Калед – слуга, который приехал вместе с ним. Завеса тайны приоткрывается только в финале, когда выясняется, что Калед – женщина. С другой стороны, с этим образом связан, во-первых, более традиционный мотив переодевания, во-вторых — мотив тайны дома, семьи (в данном случае — замка Лары и самого Лары), где намеренно или ненамеренно что-то или кто-то скрывается от посторонних глаз (в частности, этот же мотив можно проследить

вромане Ш. Бронте «Джейн Эйр»).

Сходная атмосфера таинственности, связанная с образом главного героя, прослеживается и в другой поэме «восточного» цикла — «Гяур». Однако здесь загадочность персонажа усиливается ближе к концу повествования, когда из обрывочного своеобразного диалога двух монахов читатель узнает о ещё одном странном монахе, вот уже семь лет живущем в некоем монастыре:

«Кто этот сумрачный монах?»… «Седьмой уж год начнётся летом,

38

Как, распростясь с греховным светом, Живёт он с нами… Какой он веры, где родился,

Не знает здесь никто…» [1: с. 311].

Общий мотив тайны прослеживается в «Гяуре» и на компози- ционно-структурном уровне: обрывочность изложения повествования, деление на отдельные фрагменты в поэме способствует тому, что только в финале «повести» представляется возможным составить целостное представление о сюжете в соответствии с хронологическим порядком.

Другой важный для поэтики готического романа мотив — это тайна происхождения (в том числе тайна рождения или преступной узурпации) и сложные сюжетные тайны.

Этот мотив становится одним из центральных в поэме «Абидосская невеста», где Селим, представленный сначала читателю как сын султана Яфара и брат его дочери Зулейки, на самом деле оказывается сыном Абдалы — брата Яфара, которого отравил последний. Тайна рождения Селима тщательно скрывалась от него, в чём он и признаётся Зулейке:

Один Гарун всю тайну знает. При Абдале воспитан он… Владыки ль смерть ему отмщать? Он жизнь спасти решился сыну. Гарун меня, младенца, взял… Гарун молил — и не напрасно — Об участи моей несчастной. Яфар велел таить — кто я,

От всех, — но боле от меня…[1: с. 352].

После объяснения Селима и Зулейки, после раскрытия тайны его рождения становится понятным его желание отомстить Яфару, которое, отчасти, и явилось одной из причин того, что Селим стал разбойником.

Байрон также по-своему интерпретирует и характерный для готического романа хронотоп — старинный готический замок как обязательное место действия.

39

В цикле «Восточных поэм» Байрона в некоторых произведениях фигурирует замок. И если в «Ларе» замок сохраняет своё значение как основное место действия, то в «Корсаре» замок является своеобразным приложением: в нём живёт возлюбленная Конрада — Медора:

…Он видит замок над хребтом, И снова ожил миг разлуки в нём:

А видно ли Медоре судно их? [1: с. 385].

Интересно, что в поэме для самого Конрада замок Медоры был своеобразным маяком. Так, корсар, возвратившись из плена у Сеида-паши, прежде всего обращает внимание на окно комнаты Медоры в надежде увидеть там свет, говорящий о том, что она ждёт его:

Огни в домах, на маяке горят; Медоры башню разглядел пират; Глядит он — странно! Видят все: одно Её во мрак погружено окно!

Как странно! В первый раз ему привет Не шлет Медора…[1: с. 415].

В «Гяуре» в этом отношении представляет интерес описание дворца Гассана в одном из первых отрывков:

…В безмолвье погруженный Дворец покинутый стоит.

Лишь ветер ставней здесь стучит, Потоки льются дождевые Сквозь окна в комнаты пустые [1: с. 297].

Здесь уже важен не образ таинственного замка как таковой, а описание разрушенного дворца, которое намеренно было помещено автором в начало поэмы: усиливается элемент загадочности, читателю ещё неизвестна ни судьба Гассана, ни Гяура. Кроме того, это можно трактовать и как характерный для романтического повествования мотив руин, навевающий главному герою мысли о безвозвратно ушедшем прошлом или о бренности бытия.

40