хрестоматия Аникин

Откуда ж прйдет избавленье, Откуда ждать бедам конец? Но есть на свете утешенье И на святой Руси отец!

О русский царь! в твоей короне Есть без цены драгой алмаз.

Он значит — милость! Будь на троне, И, наш отец, помилуй нас!

А мы с молитвой крепкой к Богу Падем все ниц к твоим стопам; Велишь — и мы пробьем дорогу Твоим победным знаменам».

Уж ночь прошла, с рассветом в злате Давно день новый засиял!

А бедный узник в каземате — Всё ту же песню запевал!..

9

То не ветер ветку клонит. Не дубравушка шумит — То мое сердечко стонет.

Как осенний лист дрожит;

Извела меня кручина, Подколодная змея!.. Догорай, моя лучина, Догорю с тобой и я!

Не житье мне здесь без милой: С кем теперь идти к венцу? Знать, судил мне рок с могилой Обручиться молодцу.

Расступись, земля сырая. Дай мне, молодцу, покой, Приюти меня, родная, В тесной келье гробовой.

Мне постыла жизнь такая. Съела грусть меня, тоска...

Скоро ль, скоро ль гробовая Скроет грудь мою доска!

962

10

Помню, я еще молодушкой была, Наша армия в поход куда-то шла.

Вечерело. Я стояла у ворот, А по улице все конница идет.

Вдруг подъехал ко мне барин молодой. Говорит: «Напой, красавица, водой!»

Он напился, крепко руку мне пожал,

Наклонился и меня поцеловал...

Долго, долго я смотрела ему вслед: Оглянулся — помутился белый свет.

Целу ноченьку мне спать было невмочь: Раскрасавец-барин снился мне всю ночь.

А потом уж, как я вдовушкой была. Четырех я дочек замуж отдала,

К нам приехал на квартиру генерал...

Весь изранен и так жалобно стонал...

Пригляделась — встрепенулася душой: Это тот же прежний барин молодой!

Та же удаль, тот же блеск в его глазах, Только много седины в его усах.

Иопять я молодешенька была,

Иопять я целу ночку не спала,

Целу ноченьку мне спать было невмочь: Раскрасавец-барин снился мне всю ночь.

11

Что стоишь, качаясь. Тонкая рябина. Головой склоняясь До самого тына.

А через дорогу.

За рекой широкой. Так же одиноко, Дуб стоит высокий.

963

Как бы мне, рябине, К дубу перебраться. Я б тогда не стала Гнуться и качаться.

Тонкими ветвями

Яб к нему прижалась

Ис его листами

День и ночь шепталась.

Но нельзя рябине К дубу перебраться. Знать, ей, сиротине. Век одной качаться.

12

Рябина

— Что шумишь, качаясь. Тонкая рябина, Низко наклоняясь Головою к тыну?

—С ветром речь веду я

Освоей невзгоде.

Что одна расту я В этом огороде.

Грустно, сиротинка, Я стою, качаюсь.

Что к земле былинка, К тыну нагибаюсь.

Там, за тыном, в воле. Над рекой глубокой. На просторе, в воле. Дуб растет высокий.

Как бы я желала К дубу перебраться; Я б тогда не стала

Гнуться да качаться.

Близко бы ветвями

Як нему прижалась

Ис его листами

День и ночь шепталась.

964

Нет, нельзя рябинке К дубу перебраться! Знать, мне, сиротинке. Век одной качаться.

13

Сиротой я росла, Как былинка в поле.

Моя молодость прошла У чужих в неволе.

Лет с двенадцати-то я По людям ходила.

Где качала я детей. Тут коров доила.

Светлой радости-то я. Ласки не видала Износилася моя Красота, завяла.

Износили ее Горе да неволя,

Что такая, как моя. Уродилась доля.

Уж ты доля моя. Доля сиротинки,

Что полынка есть трава. Горче ты осинки!

Хороша я, хороша, Плохо я одета — Никто замуж не берет Девушку за это.

Пойду с горя в монастырь, Богу помолюся, Пред иконою святой

Вся в слезах зальюся.

Не пошлет ли мне Господь Той доли счастливой, Не полюбит ли меня Паренек красивый.

965

Как у пташки есть птенцы,

Уволчицы — дети,

Уменя, у сироты, — Никого на свете.

Канарейка желтая Жалобно пропела, Не мое ли счастьице С нею улетело?

14

Среди лесов дремучих Разбойнички идут.

В своих руках могучих Товарища несут. Носилки не простые: Из ружей сложены, А поперек стальные Мечи положены.

На них лежал сраженный Сам Чуркин молодой.

Он весь окровавленный, С разбитой головой. Ремни его кольчужны Повисли по краям, А кровь из ран струится По русым волосам. Несли его до места,

Несли в глуши лесной. Мы шли, остановились. Сказали: «Братцы, стой!» Мы наземь опустили Носилки с мертвецом И дружно приступили Рыть яму вшестером.

Мы вырыли глубоку На желтыим песке. На желтыим песочке, На крутым бережке!

«Прощай ты, наш товарищ. Наш Чуркин молодой, Уж нам теперь не время Беседовать с тобой.

Идем, идем скорее!

Мы снова, братцы, в бой!»

966

15

К очегар

Раскинулось море широко, И волны бушуют вдали. Товарищ, мы едем далеко, Подальше от нашей земли.

Не слышно на палубе песен,

ИКрасное море волною шумит,

Аберег суровый и тесен, —

Как вспомнишь, так сердце болит.

На баке уж восемь пробило, — Товарища надо сменить.

По трапу едва он спустился, Механик кричит; «Шевелись!»

«Товарищ, я вахты не в силах стоять, — Сказал кочегар кочегару, — Огни в моих топках совсем прогорят;

В котлах не сдержать мне уж пару.

Пойди заяви, что я заболел И вахту, не кончив, бросаю.

Весь потом истек, от жары изнемог, Работать нет сил — умираю».

Товарищ ушел... Лопатку схватил. Собравши последние силы.

Дверь топки привычным толчком отворил, И пламя его озарило;

Лицо его, плечи, открытую грудь И пот, с них струившийся градом, — О, если бы мог кто туда заглянуть, Назвал кочегарку бы адом!

Котлы паровые зловеще шумят. От силы паров содрогаясь.

Как тысячи змей пары же шипят, Из труб кое-где пробиваясь.

А он, извиваясь пред жарким огнем. Лопатой бросал ловко уголь; Внизу было мрачно: луч солнца и днем Не может проникнуть в тот угол.

967

Нет ветра сегодня, нет мочи стоять. Согрелась вода, душно, жарко, — Термометр поднялся на сорок пять. Без воздуха вся кочегарка.

Окончив кидать, он напился воды — Воды опресненной, не чистой, С лица его падал пот, сажи следы. Услышал он речь машиниста:

«Ты, вахты не кончив, не смеешь бросать. Механик тобой недоволен.

Ты к доктору должен пойти и сказать, — Лекарство он даст, если болен».

За поручни слабо хватаясь рукой, По трапу наверх он взбирался;

Идти за лекарством в приемный покой Не мог — от жары задыхался.

На палубу вышел — сознанья уж нет, В глазах его всё помутилось, Увидел на миг ослепительный свет. Упал... Сердце больше не билось...

К нему подбежали с холодной водой. Стараясь привесть его в чувство. Но доктор сказал, покачав головой: «Бессильно здесь наше искусство...»

Всю ночь в лазарете покойник лежал,

Вкостюме матроса одетый;

Вруках на груди крест из воску держал; Воск таял, жарою согретый.

Проститься с товарищем утром пришли Матросы, друзья кочегара.

Последний подарок ему поднесли — Колосник обгорелый и ржавый.

К ногам привязали ему колосник, В простыню его труп обернули;

Пришел пароходный священник-старик, И слезы у многих сверкнули.

968

Был чист, неподвижен в тот миг океан, Как зеркало воды блестели; Явилось начальство, пришел капитан, И «вечную память» пропели.

Доску приподняли дрожащей рукой, И в саване тело скользнуло,

В пучине глубокой, безвестной морской Навеки, плеснув, утонуло.

Напрасно старушка ждет сына домой;

Ей скажут, она зарыдает...

Аволны бегут от винта за кормой.

Ислед их вдали пропадает.

16

Раскинулось море широко И волны бушуют вдали. «Товарищ, мы едем далеко, Подальше от нашей земли».

«Товарищ, я вахты не в силах стоять, — Сказал кочегар кочегару, — Огни в моих топках совсем не горят,

В котлах не сдержать мне уж пару.

Пойди заяви ты, что я заболел И вахту, не кончив, бросаю.

Весь потом истек, от жары изнемог, Работать нет сил — умираю».

На палубу вышел — сознанья уж нет, В глазах его всё помутилось.

Увидел на миг ослепительный свет. Упал. Сердце больше не билось.

Проститься с товарищем утром пришли Матросы, друзья кочегара, Последний подарок ему поднесли — Колосник обгорелый и ржавый.

Напрасно старушка ждет сына домой.

Ей скажут, она зарыдает...

Аволны бегут от винта за кормой,

Ислед их вдали пропадает.

969

17

Славное море, священный Байкал, Славный корабль — омулевая бочка'. Эй, баргузин^ пошевеливай вaл^ —

Плыть молодцу недалечко.

Долго я звонкие цепи влачил. Душно мне было в горах Акатуя\ Старый товарищ бежать пособил.

Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск^ не страшны теперь. Горная стража меня не поймала,

Вдебрях не тронул прожорливый зверь. Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь и средь белого дня. Вкруг® городов озираяся зорко. Хлебом кормили крестьянки меня.

Парни снабжали махоркой.

Славное море, священный Байкал, Славный мой парус — халат дыроватый. Эй, баргузин, пошевеливай вал, —

Слышатся бури раскаты.

18

Есть на Волге утес — диким мохом порос От вершины до самого края...

И стоит сотни лет, диким мохом одет. Ни заботы, ни горя не зная.

На вершине его не растет ничего. Только ветер свободно гуляет, Да свободный орел там гнездовье завел, И над ним он свободно летает.

Омулевая бочка — большая бочка для омуля (рыба), приспособленая датя пла­ вания. Парусом беглецу служит халат (см. далее).

^ Б аргузин — северо-восточный ветер с одноименного горного хребта.

^Вал — быстрая прибыль воды.

А кат уй ■— Акатуйский рудник.

®Шилка и Нерчинск — название острогов с жестоким каторжным режимом.

®В круг — здесь: обходя, минуя.

970

Из людей лишь один на утесе том был, До вершины его добирался,

Иутес в честь его — человека того —

Стой поры его именем звался.

Ипоныне утес там стоит и хранит Все заветные думы Степана,

Ина Волге родной вспоминает порой

Удалое житье атамана.

Но зато, если есть на Руси человек. Кто корысти житейской не знает, —

Пусть тот смело идет, на утес тот взойдет, О Степане всю правду узнает.

Кто свобо;^ любил, кто за родину пал. Кто на Волге за родину ляжет, — Тот утес-великан всё, что думал Степан, Он тому смельчаку всё расскажет.

19

Что затуманилась, зоренька ясная, Пала на землю росой?

Что призадумалась, девица красная. Очи блеснули слезой?

П рипев:

Там за лесом, там за лесом Разбойнички шалят, шалят Там за лесом, там за лесом Убить меня хотят.

Нет, нет, не поеду. Лучше дома я умру.

Жаль мне покинуть тебя, черноокая. Ж аль мне расстаться с тобой...

Вот уже полночь... Дай чару глубокую. Вспень поскорее вином!

П рипев.

Время! Ведите коня мне любимого, Крепче держите под уздцы!

Едут с товаром из-под Касимова Муромским лесом купцы!

П рипев.

971