Глава 13. Экологическая этика 277

Аристотель, впрочем, признавал, что в животных «нет дурной перво­основы», что им присущи радость, печаль, разные ощущения, и даже (в простейших формах) способности к мышлению. Но удел животных в основном страдания, а не счастье. Они не способны быть счастливыми, так как «счастье — это деятельность души согласно добродетели», и «только человек способен к восприятию таких вещей, как добро и зло, справедливость и несправедливость»... Поэтому Аристотель не вводит животных в сферу нравственной ответственности человека.

Однако уже Плутарх и позднее Порфирий признавали, что живот­ные не во всем чужды природе человека и в какой-то мере причастны к его разуму. Следовательно, рассуждали они, необходимо осудить охо­ту и мясоедение как занятия, особенно вредные для человека, стремяще­гося к совершенству. Духовное развитие человека должно идти по пути распространения справедливого отношения сначала на животных, а за­тем и на растения — таковы основные этапы развития человека, направ­ленного на достижение Божественного достоинства.

В стоицизме отрицается уже и способность животных к стра­данию, так как они не чувствуют, а «как бы чувствуют». Поэтому стоическая философия не считала необходимыми нравственно-эко­логические ограничения утилитарного отношения к природе. Ци­церон, испытавший немалое влияние стоиков, писал: «Все в этом мире, чем пользуются люди, именно для них создано и уготовано». Сами стоики не усматривали в этой позиции негативного отноше­ния к природе, а считали ее естественным антропоцентризмом, как бы предусмотренным ею самой: согласно Цицерону, именно природа «предписала и человеку считать, что нет ничего красивее человека».

В позднеантичную эпоху эти антропоцентристские воззрения стали основными мотивами практической деятельности. Уже рим­ляне рассматривали природную среду так, как если бы она была одной из захваченных ими провинций.

Философ А.Ф. Лосев пишет, что «римское чувство жизни» начинается с некоего инстинкта всемирного господства, коренящегося в глубине рим­ского духа. «Это «чувство жизни» немыслимо без «чувства власти», без империи. Оно легко соединилось с постоянной тенденцией все органи­зовывать и упорядочивать, все приводить в систему и подчинять рассуд­ку». В отношении к живой природе подобная форма господства была полностью свободна от «чувства нравственного закона», что и прояви-

278 Раздел IV. Прикладная этика: проблемы и решения

Глава 13. Экологическая этика 279

лось в широко распространенной тогда в Риме практике гладиаторских боев и травли зверей ради зрелищного сладострастия.

И все же нельзя сводить отношения человека к природе в антич­ную эпоху лишь к «деспотической форме господства», предполага­ющей, что вся природа существует только для человека и удовлет­ворения его потребностей, как считают некоторые авторы. У тех же стоиков учение о природе рассматривалось с точки зрения этики: для многих из них «жить по природе» было идеалом, означающим «жить мудро» и «жить нравственно». Таким образом, связь челове­ка с природой в античном мире не была однозначной. Отношение к природе, ее понимание менялось, но в целом античность была ори­ентирована на человека, вписанного в космос и не противопостав­ленного ему.

В средние века отношение человека к природе определялось иудейско-христианской традицией, изложенной в Библии, соглас­но которой, во-первых, дух человека противопоставлялся его теле­сности, а во-вторых, Бог «санкционировал» господство человека над всеми живыми существами: «И благословил их Бог, глаголя: расти-теся и множитеся, и наполняйте землю, и господствуйте ею, и обла­дайте рыбами морскими, и зверями и птицами, и всеми скотами, и всею землею».

Существует мнение (американский историк религии Л. Уайт), что именно иудейско-христианская традиция способствовала окон­чательному преодолению-в обыденном сознании языческого обоже­ствления природы. Язычника останавливала боязнь духов, защи­щавших все живые существа и неодушевленные предметы. Только освобожденную от духов природу стало возможно изучать с помо­щью научных методов и затем применять эти знания в технике для дальнейшего увеличения власти человека над природой.

Интересно, что русский философ Н. Бердяев приходит к тому же выводу: «Человек не мог научно познавать природу и технически овладеть ею, пока природа представлялась ему населенной демонами и духами, от которых зависела его жизнь... Христианство освободило человека... от этой подав­ленности демоническими стихийными силами и этим духовно подготовило возможность... овладения природой и подчинения ее человеку».

Христианское отношение к природе было как бы переходным этапом от ее языческого обожествления к господству над ней. С од-

ной стороны, христианство освободило человека от религиозно обус­ловленной боязни природы и дало ему основания полагать, что при­рода отдана в его распоряжение Богом, с другой стороны, в христи­анстве не отвергалось положение, что все сотворенное Богом совершенно и прекрасно и сама природная гармония должна сдер­живать ее преобразование.

Правда, по канонам средневековой теологии, природные вещи должны были подчиняться человеку, а сам человек — Богу. Делая человека цен­тром мироздания, христианство ставит животных на самую низшую сту­пень вселенской иерархии тварей. Но все же животные причислялись к «божьей пастве» и даже могли подвергаться отлучению от церкви. Это считалось для них, как и для людей, самым тяжелым наказанием. На этом, например, основывались судебные процессы против домашних и диких животных, проводившиеся в средневековой Европе по обвине­нию их в причастности к колдовским обрядам.

Однако постепенно в христианской традиции все более укрепля­лось не библейское представление о том, что у животных, и у чело­века «одно дыхание» или «одна душа» и общая земная участь, а вы­сокомерное учение стоиков, исключавших животных из «сообщества разумных существ». Например, Августин, признававший внутрен­нюю ценность «нечеловеческой твари», считал в то же время, что «не имея разумной души, зверь не связан с нами общностью приро­ды». Так утверждалось «стоически-христианское высокомерие» по отношению к живым существам — «нелюдям»-, положившее на­чало так называемой «традиции управления» в западноевропейс­кой культуре.