2. Какова, с точки зрения автора, взаимосвязь социальной философии с онтологической, эпистемологической и антропологической пробле­матикой философского знания?

Нетривиально понимаемое выражение «социальная философия» обозначает не региональную подсистему, а специфически мотивирован­ную «полную» философию, включающую также и «онтологическую», «эпистемологическую», «этико-антропологическую» и т.п. проблема­тику. Сказанное не означает, что социальная философия исчерпывает философию как таковую, - разумно предполагать многообразие видов философского опыта, но различие между ними коренится в различии не предметов, а мотиваций. «Философий» - причем достаточно раз­нородных - много, но именно поэтому не «философию социального» следует определять при помощи некоего предрешенного представления о «философии в целом», а, наоборот, анализ социально-философского опыта в его особенностях позволяет пролить некоторый свет на то, что вообще представляет собой актуальное философствование.

Т. Адорно // Практикум по философии: Социальная философия. – Мн., 2007.– С. 86–91.

1. В чем видит т. Адорно крах притязаний прежней философии на абсо­лютную истину?

Ни­какой оправдывающий все и вся разум не может более обнаружить себя в действительности, порядок и образ которой отвергает любые его притязания. Но сегодня философская идея бытия потеряла былую силу: это не более чем пустой, формальный принцип, архаический сан которого позво­ляет облагородить любое содержание. Нельзя уже полноту действи­тельности как целостности приписать идее бытия, придающей смысл этой действительности, и нельзя также смонтировать идею сущего из элементов. Она утрачена для философии вместе с ее претензией на целостность действительного.

Об этом свидетельствует сама история философии. Кризис идеа­лизма равнозначен кризису философской претензии на целостность.

2. Каким образом эти притязания терпят поражение в неокантианстве, в философии жизни и феноменологии?

Неокантианство Марбургской школы, которая, строго говоря, пыталась добыть содержание действительности из логических категорий, обнаружило свою систематическую завершенность, из-за чего утратило всякое право на действительность и замуровало себя в формализмах, откуда любое содержательное определение спасается бегством в при­зрачный конечный пункт бесконечного процесса. Философия жизни Зиммеля, с ее психологической и иррационалистической ориентацией, в пределах идеализма противоположная Марбургской школе, сохранила, правда, контакт с действительностью, но утратила всякую способность к толкованию неустранимой эмпирии и удовлетворилась слепым, темным, природным понятием жизненного, которое она безуспешно пыталась возвысить до неясной мнимой трансценденции сверхжизни.

В этой ситуации выявилось усилие философского духа, которое об­рело имя феноменологии: достигнуть сверхсубъективного связного по­рядка бытия, расправившись с идеалистической системой, но продолжая использовать инструмент идеализма, автономный рацио. Глубочайший парадокс всех феноменологических интенций заключается в том, что посредством категорий посткартезианского субъективного мышления они надеются овладеть той объективностью, которой эти интенции в своих истоках противоречат. То, что феноменология Гуссерля берет свое начало именно в трансцендентальном идеализме, вовсе не случайность, и поздние феноменологии могут тем менее отрицать этот первоисток, чем более они пытаются его скрыть. Собственно, продуктивное открытие Гуссерля... — более важное, чем оказавший чисто внешнее влияние метод «усмотрения сущности» — состоит в том, что он познал и обогатил понятие невыводимой данности, как его выработали позитивистские направления, в его значении для фундаментальной проблемы соотно­шения разума и действительности. Он отверг психологическое понятие первоначального созерцания и в разработке дескриптивного метода вер­нул философии надежность точного анализа, которую она давно отдала на откуп конкретным наукам. Но нельзя не заметить (и то, что Гуссерль этого не скрывал, свидетельствует о чистосердечной откровенности мыс­лителя), что гуссерлевские анализы данностей в своей совокупности все еще принадлежат к неясно выраженной системе трансцендентального идеализма, идею которого в конечном итоге сформулировал именно он. Приговор разума признается последней инстанцией в отношениях разума и действительности, и все гуссерлевские дескрипции пребывают в пределах этого разума. Гуссерль избавил идеализм от крайних спекуляций и привел его к величайшей, доступной для него, мере реальности. Но он не взорвал этот идеализм. В царстве Гуссерля, как и у Когена и Наторпа, господствует автономный дух; правда, Гуссерль отказался от притязаний на продуктивную силу духа, притязаний кантовской и фихтевской спон­танности и довольствовался (как и Кант) тем, что стремился овладеть сферой, доступной духу.