VI. Утопия и идея прогресса

1. Необходимость распрощаться с утопическим идеалом

а) Психологическая опасность, связанная с обетованием благополучия

В предыдущем было уже в достаточной степени показано, что "мы", подразумевая это "мы" в масштабе мира в целом, более не можем себе позволить подъем благосостояния. Для развитых стран это означает ограничения, поскольку подъем стран неразвитых может происходить только за их счет. Однако и у неразвитых резерв очень и очень мал. Самого бесцеремонного передела уже существующего в глобальном масштабе богатства и, соответственно, сосредоточенных на нем производственных мощностей (осуществление чего мирными средствами, впрочем, невозможно) было бы недостаточно даже для такого подъема жизненного уровня обнищавших регионов земного шара, который бы устранил там крайние страдания. Счастьем для нас было бы, если бы они смогли хотя бы контролировать их рост. И даже в самом лучшем случае, т. е. при каждом частном успехе, это могло бы лишь разжигать аппетиты и желание получить (неизменно остающееся недостаточным) "больше". Тем не менее ясно: нечто в этом направлении происходить должно, что, однако, неизбежно будет далеко отставать от споспешествуемого утопией изобилия. Так же ясно тогда и то, что благосостояние той же Америки, использующей для своего мотовского образа жизни слишком большую долю мировых богатств, должно претерпеть чувствительный ущерб, будь то добровольно или вынужденно в результате "классовой борьбы" народов (то же касается и Европы и т. д.), а это, по крайней мере психологически, вовсе даже не выглядит подходящей для утопии рекомендацией. Ведь утопии, напротив того, следует заявлять о себе более обещанием значительных приманок, чем равной справедливости для всех: выигравшим, уж по крайней мере – не проигравшим должно воспринимать себя большинство, и, разумеется, это в особенности касается большинства у обладающих силой, т. е. богатых народов, от которых тем самым все и будет зависеть; однако им-то как раз и придется платить по этому счету. Так что для того, что в самом деле предстоит сделать, волшебство утопии может оказаться здесь только помехой, поскольку оно ориентировано на "больше", а не на "меньше", и предупреждение о величайшем зле было бы не только более правдивой, но, в конечном счете, пожалуй, и более эффективной политикой.

Подведем итог. Сокращение в куда большей степени, чем рост, должно будет сделаться нашим лозунгом, что должно показаться проповедникам утопии куда более тягостным, чем не связанным идеологическими путами прагматикам. Вот что можем мы сказать об опасности утопического мышления в этот час мировой истории, в связи с вопросом о сопоставлении "шансов", которым задались в отношении марксизма как претендента на то, чтобы взять мир как дело (Weltsache) в свои руки. Отречение от милой сердцу юношеской мечты, которой была для человечества утопия, становится велением зрелости уже в рамках этого, чисто прагматического расчета.

б) Истинность или неистинность идеала и задача ответственных лиц

Однако ею будет уместно заняться даже и за его пределами. Так, самое время спросить, какова на деле ценность утопической мечты: что мы теряем, а, возможно, что приобретаем, от нее отказавшись. Если мечта была неистинна, то с отказом от нее мы, как бы то ни было, приобретаем истину, или, по крайней мере, большее к ней приближение. Однако истина, или даже одна только близость к ней (что состояло бы здесь в отрицательном результате скептического отказа от веры), не всегда благотворна. Неоспоримы психологические достоинства утопии, то, что она способна воспламенить и поднять широкие массы на деяния и страдания, которых иначе от них невозможно было бы добиться никакими средствами. Как движущая сила истории, причем как в сторону зла, так и добра, "миф", истинный или ложный, был зачастую ничем незаменим. Таким мифом является утопия, и она сотворила чудеса. Однако и здесь вполне уместна была бы зрелость, которая оказалась бы способна расстаться с иллюзией и, к примеру, взяла бы на себя сохранение человечества, для чего прежде было необходимо сияние обетования: она сделала бы это, таким образом, из бескорыстного страха – взамен бескорыстной надежды. Но вот уж где непременно только так и должно быть – это у руководства, с тем, чтобы оно не поддалось соблазну собственного идеала, когда всерьез понадобится впредь обходиться без него. Так что вопрос истины, по крайней мере для руководства, играет решающую роль, и это совершенно отвлекаясь от конкретной достижимости идеала – раньше или позже, целиком или частично, разом или постепенно. Таким образом, значим вопрос "истинности" идеала самого по себе, его внутренней оправданности, а, тем самым, оправданности его претворения в жизнь. Ибо лишь подлинное расставание с концепцией как таковой, а не просто отодвигание ее в сторону по прагматическим мотивам, дает тем, кто должен вести в будущее, ту нравственно-интеллектуальную свободу, которая так понадобится им при принятии решений, ждущих своего часа. То, как обойдутся они в вопросе широкого оповещения об отрезвляющей истине, относится уже к искусству государственного управления, а не к философии.

Так что оставим вопрос об истине и сосредоточимся на нравственной утопии, лишь в качестве украшения которой придана куда более неопределенная утопия культурная. Надо сказать, что нравственная утопия сохраняет свою силу в качестве целевого ориентира даже при том, что в настоящий момент признана недостижимость материальной утопии, которая должна была явиться ее условием. Имеет ли смысл говорить о том, что "человек" как вид делается лучше и мудрее в нравственном отношении? Приложимо ли сюда понятие прогресса?107*