4. Соблазн утопии в марксизме

Величайшее внутреннее искушение заложено в наиболее нутряном духе марксизма – "утопии". Она является его благороднейшим и потому наиболее опасным искушением. Ибо, разумеется, неверно, что "материализм" его объяснения истории и даже его сверхупрощенная онтология означают пошло-материалистическое содержание также и его идеала, а именно идеал полного брюха. Материализм относится к условиям, а не к цели. В словах "Erst kommt das Fressen und dann die Moral (Жратва сначала, мораль потом)"103* следует со всей серьезностью воспринимать как "сначала", так и "потом". Это означает, что голодающий (тот, кому угрожает голодная смерть), равно как и тонущий, вообще всякий, кто лишен первейших жизненно необходимых условий, удерживается в донравственном состоянии; и что "потом" действительно настает время "морали", которая начинает заявлять о своих правах. Так оказывается установленным наглый в своей банальности факт, который, на первый взгляд, опошляет "мораль" (как нечто значимое лишь для тех, кто может себе ее позволить), на деле же сам оказывается нравственной обязанностью в отношении третьего лица, а именно – помочь ему устранить состояние, препятствующее нравственности и заменить его таким, о котором уже нельзя будет сказать: "Doch die Verhältnisse, sie sind nicht so! (Но для того – условий никаких!)"104*. Так вот, если бы вся утопия социализма к тому и сводилась, разве захотел бы кто-то ею возмущаться, за исключением, быть может, выражения сомнений относительно выбора пути? Однако такое, в филантропическом ключе, изложение его сути означало бы по крайней мере весьма значительную недооценку марксизма, точно также, как и чисто экономическое, сводящее его к обеспечению материальными благами. "Справедливость" метит здесь еще выше, однако даже и она еще не означает идеала, а лишь условие для него: более справедливое состояние должно открыть врата к свободному становлению "подлинного" человеческого потенциала, чему доныне препятствовала несправедливость положения, сложившегося с обеих сторон классового барьера. Вот в чем смысл остающегося в ином случае загадочным высказывания, что вся прежняя и даже эта нынешняя, предшествующая бесклассовому состоянию общества, история была лишь "предысторией", и подлинная история человечества начинается лишь с возникновением нового общества. При этом благоразумно умалчивается о том, в чем, помимо устранения прежней неправды и прежних конфликтов, будет состоять высшее воплощение "человека" в положительном смысле. И это вполне основательно, ибо об этом марксист, имеющий перед глазами лишь прошедшую, неподлинную историю, не имеет права строить даже предположения. Но все же, заслышав завораживающий и бесплодный (zaubervolleeren) зов утопии, оказавшись перед лицом требований со стороны даваемых ею обещаний, мы должны спросить: что же все-таки (доныне воспрепятствованное) может быть выявлено – или выпущено наружу – более справедливым состоянием (что, несомненно, уже само по себе является ценностью, за которую человек должен быть вполне готов расплатиться иной человеческой валютой, к примеру, культурным блеском), помимо и сверх него самого. И на что опирается вера в то, что нечто в этом роде вообще существует и только и ждет, чтобы его освободили.