3. Культ техники в марксизме

К этому добавляется еще и внутреннее органическое основание, затрудняющее марксизму отказ от экономической максимизации, причем даже не в интернациональном, но всякий раз уже в национальном масштабе. В первую очередь здесь следует назвать культ техники, пользующейся при коммунизме незнакомым Западу в таких размерах вероисповедным поклонением. Мы уже говорили, что марксизм является плодом бэконизма, а, согласно его фундаментальному о себе представлению, он является его исполнителем по призванию. С самого начала марксизм принялся усиленно славить мощь техники, от которой он, в единстве с обобществлением, ждет всяческой благодати. Для него дело даже не столько в том, чтобы технику обуздать, сколько напротив – еще больше освободить от пут капиталистической собственности, чтобы, в свою очередь, поставить ее на службу человеческому блаженству. Запад, чьим изобретением техника и является, проявляет здесь больший скептицизм. При слове "отчуждение" мы непроизвольно думаем об отчуждении от объекта труда посредством машины и от смысла труда – посредством опустошительного членения процесса производства на "бездушные" операции, а кроме того – об отчуждении от природы тотальным искусственным миром большого города. Однако марксист (для которого не может быть ничего более чуждого, чем сентиментальность по отношению к природе или "романтика") в положительном смысле говорит об "очеловечивании" мира посредством преобразующего природу человеческого труда; под "отчуждением" же, если я не ошибаюсь, в марксистской литературе подразумевается вовсе не отчуждение от процесса труда и его результата посредством машины, но отчуждение производителя от продукта посредством чужой собственности на средства производства (а, следовательно, и на продукт). От этого отчуждения спасает собственность работника на средства производства и на продукт труда, т. е. обобществление, между тем как "технологическое отчуждение" там скорее еще возрастает вследствие поощрения новым уровнем общественности высшей рационализации. Сомнения по этому поводу, какие бы то ни было мероприятия против связанного с этим "обездушивания" процесса труда, отметаются в ортодоксальном марксистском духе с порога – как реакционная романтика. Однако в чем марксизм действительно уходит от буржуазно-либеральной ориентации, так это в своей почти религиозной вере в благое всемогущество техники. Всякий, кто ныне достаточно стар, а потому оказался свидетелем самых первых шагов советской России, помнит такие лозунги, как "социализм есть электрификация", такие названия книг, как "Цемент", помнит героизирующий фильм Эйзенштейна о строительстве дороги101*, прославление трактора, воспевание всякой крупной промышленной стройки, всякого инженерного прогресса как шага по пути к социализму. Над этим детским периодом можно понимающе посмеяться. Однако и много позже мальтузианство уже совсем не по-ребячески официально "осуждалось" в качестве буржуазной доктрины, а из Москвы (задолго до Китая) провозглашалось, что руководимые социализмом наука и техника способны шагать в производстве продуктов питания вровень с ростом народонаселения, да и вообще сама идея естественной границы для человеческого искусства отрицалась в категорической форме102*. Нехватка происходит либо от недостаточности техники, либо злоумышленных манипуляций на рынке, и даже первое может быть, в долговременной перспективе, вменено лишь классовому обществу. Почти не имеет значения, сколько здесь добросовестного убеждения, а сколько лицемерия, поскольку последнее ставится на службу официальному учению и, так сказать, делается добросовестным потому, что является обязательным.

Другим примером господства идеологии над "истиной" является знаменитый эпизод с Лысенко в полемике относительно официально одобренной генетики. За бросающимися в глаза гротескными обстоятельствами не следует упускать из виду существенный момент, а именно то, что все здесь вращалось вокруг фундаментально технологической концепции общества: в качестве биологической "окружающей среды" оно должно обладать достаточной силой для того, чтобы формировать человека даже биологически, и в соответствии с этим, посредством преобразования самого себя – преобразовывать также и его, себе под стать. Но поскольку преобразование самого общества происходит согласно намерению и по плану, то манипулирование с общественными условиями делается искусственным средством для манипулирования с наследственностью человека, а общество в целом – инженерной техникой для предопределения его природы. В тогда еще новой "западной" генетике был в тот момент усмотрен лишь фаталистический, а значит, "реакционный" момент (устойчивость гена к воздействиям окружающей среды, с выводами для учения о расах и т. д.), но не имплицитно также там содержавшиеся возможности манипуляции, т. е. "прогрессивные" аспекты, которые, правда, могли бы использоваться в отдельных случаях, открывая тем самым простор индивидуальному произволу. В соответствии с марксистским учением, детерминизм имеет право быть лишь коллективным: произвол здесь просто делает шаг назад, т. е. переходя в область формирования именно коллектива. Разумеется, марксизм может, и весьма проворно, заключить над трупом лысенковского заблуждения мир с научной западной генетикой, лишь бы только этот потенциал находился под контролем "общества". В плане его использования марксистский произвол по своей природе имеет куда меньше ограничений, чем западный буржуазный мир, где сказываются еще многочисленные остатки традиционных и религиозных воззрений. Между тем "опиумом для народа", которым некогда должна была являться религия, сделался скорее технический прогресс, причем следует опасаться, что в случае марксизма он в меньшей степени, чем при капитализме, предназначается лишь для народа. Важный момент состоит здесь в том, что технологический импульс встроен в фундаментальную сущность марксизма и противостоять ему тем труднее, что здесь марксизм связан с исходной позицией наиболее крайнего антропоцентризма, для которого вся природа (даже человеческая) является не чем иным, как средством для самоизготовления еще не сделавшегося окончательным человека. В той оценке шансов, которой мы заняты, не следует упускать из виду данный психологический фактор, пускай даже его невозможно как-то оценить численно.