Грамматика как теория

Коротко говоря, цель синтаксической теории заклю­чается в том, чтобы объяснить лингвистическую интуи­цию. Это и имеют в виду сторонники трансформационной грамматики, говоря, что грамматика — это теория языка. Это теория, которая должна указать отличия предложе­ний от непредложений, установить степени отклонения от нормы; соотнести структуру предложения со значением, с одной стороны, и звуковой формой — с другой; и, нако­нец, описать, или «породить», все возможные в данном языке предложения. Под словом «теория» здесь пони­мается любая научная теория. В детстве все мы обладали способностью выявлять скрытые закономерности языка, звучавшего вокруг нас, и эти знания помогли нам созда­вать и распознавать новые закономерности языковой системы. Лингвист Лиз так определяет задачи грамма­тики: «Грамматика должна представлять собой макси­мально обобщенную систему утверждений, которые должны описывать не только высказывания из корпуса [речи, исследованной лингвистом], но вообще все воз­можные предложения... Грамматика должна порождать все возможные в данном языке предложения, и только такие предложения» (Lees, 1957).

Грамматика — это попытка описать те знания или способность человека, которые делают возможным использование языка. Некоторые основные составляющие этой способности можно найти в заголовках предыдущих параграфов: знания носителя языка о грамматичности, неоднозначности и т. д.

Проблему можно сформулировать и так — рассматри­вать работу лингвиста как попытку создать машину, ко­торая использовала бы вышеупомянутый способ обраще­ния с предложениями. Тогда можно считать языковые правила, сформулированные Хомским и другими лингви­стами, правилами или инструкциями, которые можно бы­ло бы задать машине и посмотреть, будет ли машина рас­познавать грамматически правильные или двусмысленные предложения. Или можно запрограммировать машину для порождения предложений согласно этим правилам и посмотреть, будет ли она производить полный набор предложений и все ли из них будут грамматически пра­вильными. Хотя такая попытка была бы несомненно интересной, а создание подобной машины было бы, воз­можно, полезным, этот пример представляет в основном теоретический интерес. Если можно запрограммировать машину для выполнения какой-то человеческой деятель­ности, то можно считать, что правила, по которым машина осуществляет эту деятельность, имеют какие-то психологические эквиваленты. Тогда подобный экспери­мент с программированием машины поможет уточнить наши представления о тех знаниях, которые должны иметь люди, чтобы проявить описанные выше аспекты лингвистической интуиции. Если программа для машины, построенная на системе лингвистических правил, ока­жется успешной, это будет означать, что лингвистические знания, отраженные в этой системе, в каком-то смысле «психологически реальны».

Языковая способность и языковая активность

Было бы величайшим достижением сформулировать правила, которые позволили бы машине выдавать такие же лингвистические суждения, какие высказывает чело­век. Но не будем забывать, что здесь мы имеем дело с чрезвычайно ограниченной деятельностью, например с установлением степени грамматической правильности предложения или с порождением отдельных предложений вне контекста нормальной человеческой коммуникации. Такая ограниченная, идеальная деятельность достаточна для лингвиста, потому что он пытается описать абстракт­ные, глубинные формы знания о языке, или языковую способность. В реальной человеческой речи и ее понима­нии действует множество промежуточных психологиче­ских переменных, меняющих картину поведения, создан­ную на основе идеальной лингвистической модели языко­вой способности. Так, объем памяти не позволяет челове­ку порождать и понимать предложения, превышающие определенную длину и уровень сложности. Такие факто­ры, как утомление, переключение внимания, рассеянность, эмоциональное возбуждение, наркотики и т. д., различ­ным образом влияют на языковую активность, и это влияние выходит за рамки лингвистической модели язы­ковой способности.

Лингвист не столько интересуется повседневным ис­пользованием языка, сколько той глубинной способно­стью, которая позволяет людям (обычно лингвистам) в некоторых идеальных ситуациях выносить суждения о грамматической правильности, устанавливать граммати­ческие отношения и т. д. Перед психологами стоит двой­ная задача. С одной стороны, попытаться пройти через лабиринт психологических факторов, которые делают языковую способность отличной от языковой активности, чтобы показать, что языковая способность, в том виде, как ее описывают лингвисты, имеет «психологическую реальность», то есть существует как некий психологиче­ский феномен. С другой стороны, нас очень интересуют именно эти психологические факторы, благодаря кото­рым языковая активность отличается от языковой спо­собности. Психологов интересует такая машина, которая может не только выносить правильные лингвистические суждения в идеальных условиях, но и делать «человече­ские» ошибки в неидеальных условиях.

В гл. 2 вы прочтете о некоторых психолингвистических экспериментах, целью которых было исследование и язы­ковой способности, и языковой активности в рамках пси­хологической лаборатории. Но прежде нам необходимо более подробно рассмотреть лингвистическую модель языковой способности. Как я уже неоднократно отмечал, с моей точки зрения наиболее психологически обоснованной из таких моделей является модель трансформацион­ной грамматики. Эта модель чрезвычайно сложна и сей­час претерпевает стремительные изменения. Самое большее, что мы можем дать в этой короткой вводной главе, — это кратко изложить основные положения трансформационной теории. Но прежде чем углубляться в сложности трансформационной грамматики, было бы полезно рассмотреть другие виды грамматики, предла­гавшиеся как психологически релевантные, и тогда мы убедимся, что язык гораздо сложнее, чем это кажется с первого взгляда.