Burkkhardt_Ya_-_Kultura_Vozrozhdenia_v_Italii_L

толп вооруженных людей, в которых они нуждались для соб­ ственной защиты, вследствие праздности постоянно формиро­ валась подлинная страсть к убийствам. Многие злодейства ос­ тались бы несовершившимися, когда бы господин не знал со­ вершенно точно, что тому или иному человеку из свиты доста­ точно одного лишь его мановения.

Среди тайных средств, которыми губили людей, встречает­ ся (по крайней мере в виде намерения) также и волшебство39, хотя это имеет место лишь в зависящем от иных обстоятельств контексте. Там, где говорится о maleficii, malie494' и пр., чаще всего речь идет о том, чтобы взвалить на и без того уже нена­ вистного или вызывающего отвращение индивидуума все мыс­ лимые ужасы. При дворах Франции и Англии XIV и XV вв. губи­ тельное, смертельное волшебство играет куда более суще­ ственную роль, чем среди высших сословий Италии.

Наконец, в этой стране, где индивидуальность достигает своего пика во всех отношениях, являются также законченные злодеи, которые совершают преступление ради него самого, а не как средство для достижения определенных целей, либо по крайней мере избирают его как средство для целей, выходя­ щих за пределы всякой психологической нормы.

К этим внушающим ужас фигурам принадлежат, как пред­ ставляется на первый взгляд, некоторые кондотьеры40: Браччо да Монтоне495*, Тиберто Брандолино, и еще - Вернер из Урслингена496', на серебряной нагрудной пластине которого было начертано: «Враг Бога, сострадания и милосердия». Насчет того, что эта категория людей в целом принадлежала к наибо­ лее рано полностью эмансипировавшимся злодеям, можно нис­ колько не сомневаться. Однако мы перестаем давать им из­ лишне поспешные оценки, как только даем себе отчет в том, что наиболее тяжкое их преступление (по разумению авторов их жизнеописаний) состояло в презрении к церковному отлуче­ нию и что уже под этим углом зрения вся личность данного че­ ловека озаряется мертвенным и жутким светом. Во всяком случае у Браччо такое умонастроение заходило очень далеко: так он мог прийти в ярость по поводу читающего псалмы мона­ ха и приказать сбросить его с башни41, «однако к своим воинам он был справедлив и был великим полководцем». Да и вообще преступления кондотьеров чаще всего совершались ради вы­ годы, под влиянием их в высшей степени деморализированного положения, а казавшаяся преднамеренной жестокость, как правило, имела целью лишь всеобщее устрашение. Злодеяния Арагонской династии имели, как мы видели (с. 29 ел.), основ-

302

ной свой источник в мстительности и страхе. Мы скорее всего встретим безусловную жажду крови, дьявольское удовольствие, находимое в разрушении, в испанце Чезаре Борджа, жестокость которого в значительной степени превосходила преследовав­ шиеся им цели (с. 77). Далее, наслаждение злом как таковым наблюдается у Сиджизмондо Малатеста (с. 28 ел. и 146): то приговор не одной лишь римской курии42, но и приговор самой истории, признающей его виновным в убийстве, изнасиловании, супружеской неверности, кровосмешении, ограблении церквей, клятвопреступлении и предательстве, причем все это не по одному разу. Однако самое отвратительное, а именно попытка изнасиловать собственного сына Роберто, которой тот избежал, выхватив кинжал43497*, является, возможно, результатом не раз­ вращенности, но астрологического либо магического суеверия. То же самое предположение высказывалось уже для того, что­ бы объяснить совершенное Пьерлуиджи Фарнезе из Пармы, сыном Павла III, изнасилование епископа из Фано44.

Если нам будет позволено описать черты итальянского ха­ рактера этого времени согласно тем сведениям, которыми мы на этот счет обладаем относительно высших сословий, резуль­ таты будут следующие. Основной недостаток этого характера является, как представляется, также и условием его величия: развитие индивидуализма. Индивидуум отрывается здесь, сна­ чала внутренним образом, от существующей, по большей час­ ти тиранической и нелегитимной, государственности, так что все, что он теперь мыслит и делает, считается теперь — неважно, обоснованно или нет — изменой . Видя торжество эгоизма, он берет защиту справедливости в собственных делах в свои руки и из-за осуществляемой им мести подпадает под влияние тем­ ных сил, между тем как полагал достичь внутреннего мира. Его любовь обращается прежде всего в направлении другого столь же развитого индивидуума, а именно на супругу его ближнего. В отношении всего объективного, рамок и законов любого рода индивидуум сохраняет чувство собственной независимости и в каждом отдельном случае принимает самостоятельное реше­ ние, в соответствии с тем, каким образом находят внутри него общий язык чувство чести и выгода, соображения рассудка и страсть, примиренность и мстительность.

И если самовлюбленность как в широком, так и в наиболее конкретном смысле является корнем и почвой для всякого зла, то уже по этой причине развитой итальянец стоял тогда ближе ко злу, чем любой другой народ.

Однако это индивидуальное развитие низошло на итальян-

303

ца не по его вине, но по воле всемирно-исторического замыс­ ла; более того, оно низошло не только на него, но, в преобла­ дающей своей части через посредство итальянской культуры, - также и на другие народы Западной Европы и является с тех пор высшей средой, в которой они живут. Само по себе это раз­ витие не является ни благом, ни злом, но необходимостью: внут­ ри него развивается современное благо и современное зло, нравственный баланс, существенным образом отличный от того, что свойствен средневековью.

Однако итальянцу Возрождения довелось первым выдер­ жать напор этой новой эпохи. Со свойственной ему одареннос­ тью и страстностью он стал наиболее приметным и показатель­ ным представителем этой эпохи со всеми ее взлетами и паде­ ниями. Бок о бок с глубочайшей развращенностью развивается благороднейшая личностная гармония и великолепное искус­ ство, которое восславило индивидуальную жизнь так, как на это не были способны ни античность, ни средневековье.

** *

Втеснейшей связи с нравственностью народа стоит воп­ рос, как он сознает Бога, т.е. о большей или меньшей вере в божественное руководство миром - пусть даже

эта вера предопределяет мир ко благу или страданию и скорой гибели45. Итальянское неверие этой эпохи имеет в высшей сте­ пени укоренившуюся репутацию и всякий, кто возьмет на себя труд доказательства этого, легко подберет сотни высказыва­ ний и примеров. Однако нашей задачей, в том числе и теперь, остается лишь обособление и различение; вынесение оконча­ тельного и общего приговора остается для нас непозволитель­ ным и в данном случае.

Предшествующая эпоха, сознавая Бога, имела своим источ­ ником и опорой христианство и церковь как выражение его внеш­ ней власти. С вырождением церкви люди должны были бы прове­ сти между ними различие и продолжать отстаивать свою религию несмотря ни на что. Однако такое требование легче предъявить, чем выполнить. Не всякий народ имеет достаточно спокойствия или душевной тупости для того, чтобы быть в состоянии перенес­ ти длящееся долгое время противоречие между принципом и вне­ шним его проявлением. Деградировавшая церковь - вот на кого ложится наитягчайшая ответственность: всеми насильственны­ ми средствами отстаивала она замутненное и искаженное в инте­ ресах ее всемогущества учение как чистейшей воды истину, а в

304

сознании своей неприкасаемости допустила глубочайшее вырож­ дение нравственности. Чтобы утвердить себя в этом состоянии, она наносила смертельные удары по духу и совести народов, мно­ гих же высокоодаренных людей, внутренне вышедших из-под ее господства, она толкнула в объятия неверия и озлобленности.

Здесь мы наталкиваемся на следующий вопрос: почему столь могучая в духовном плане Италия не ополчилась на иерархию с большей силой, почему она не смогла произвести Реформацию, подобную немецкой и - до нее?

На это есть выглядящий правдоподобным ответ: настрое­ ние, имевшее место в Италии, не смогло подняться выше отри­ цания иерархии, в то время как немецкая Реформация обязана своим возникновением и неодолимостью позитивным учениям, и прежде всего об оправдании верой и о недостаточной ценно­ сти добрых дел.

Действительно, данные учения оказали влияние на Италию лишь со стороны Германии, причем случилось это слишком поздно, когда испанское господство было уже достаточно мощ­ ным для того, чтобы все задавить, частью непосредственно, частью же - с помощью папства и его инструментов46. Однако уже в очень ранних, происходивших в Италии религиозных дви­ жениях от мистиков XIII в. до Савонаролы, присутствовал так­ же и очень сильный момент положительного содержания веры, и если им чего-либо не хватило для того, чтобы достичь зрело­ сти, так это везения, которого также не хватило и в высшей сте­ пени позитивному христианскому гугенотству. Вообще говоря, в том, что касается частностей, т. е. их начала и протекания, такие колоссальные события, как реформа XVI в., разумеется, не ухватываются никакими историко-философскими дедукция­ ми, пусть даже их необходимость в общем и целом возможно было бы доказать с какой угодно очевидностью. Движения духа, его внезапные вспышки, их распространение и затухание явля­ ются и остаются загадкой для нашего взора во всяком случае в той мере, что нам становятся известны лишь те или иные уча­ ствующие в этом силы, но мы никогда не знаем их все.

Ко времени высшего расцвета Возрождения отношение выс­ ших и средних итальянских сословий к церкви было составле­ но из глубокого, полного презрения негодования, из приспо­ собленчества к иерархии, поскольку она всеобъемлюще пере­ плетена с внешней жизнью, а также из чувства зависимости от таинств, освящений и благословений. Как некую специфичес­ кую особенность Италии мы должны прибавить сюда еще боль­ шое индивидуальное воздействие святых проповедников.

305

Об испытывавшемся итальянцами негодовании по отношению к церковной иерархии, в особенности как оно проявляется в лите­ ратуре и истории со времен Данте, имеется несколько объемис­ тых трудов. Некоторые замечания о позиции, которую занимало папство по отношению к общественному мнению, нам пришлось уже выше сделать самим (с. 72 ел., 149), а если кто пожелал бы черпать самостоятельно самые сильные места из наиболее про­ славленных источников, пусть перечитает знаменитые места из «Discorsi» Макиавелли и (необезображенного) Гвиччардини. По­ мимо папской курии некоторым моральным уважением могут пользоваться прежде всего некоторые лучшие епископы47, а так­ же многие священники; обычные же бенефициарии, регенты и монахи, напротив, почти все без исключения вызывают подозре­ ние и зачастую окружены позорнейшими толками, распространя­ ющимися на все соответствующее сословие.

Утверждалось уже, что из монахов сделали козлов отпуще­ ния для всего клира, поскольку только на их счет возможно было насмешничать, ничего не опасаясь48. Однако это в высшей сте­ пени неверно. Они настолько излюблены новеллами и комеди­ ями потому, что оба этих литературных жанра предпочитают изображать неизменные, хорошо известные типы, в случае ко­ торых фантазия с легкостью дополняет то, на что сделан толь­ ко легкий намек. Кроме того, новелла не щадит также и духо­ венства в миру49. В-третьих, бесчисленные выписки из всей про­ чей литературы доказывают, с какой открытой дерзостью было принято судить и рядить относительно папства и римской ку­ рии, однако мы и не должны ожидать того же от творений сво­ бодной фантазии. В-четвертых, в некоторых случаях монахи также были способны на страшную месть.

Верным, однако, является то, что в отношении монахов воз­ мущение было наиболее резким и что они фигурировали в ка­ честве живого примера бесполезности монастырской жизни, всей вообще церковной организации, системы веры и даже религии как таковой, независимо от того, делались ли эти вы­ воды справедливо или нет. Необходимо при этом с большой вероятностью допускать, что Италия сохранила более отчет­ ливую, чем другие земли, память о возникновении двух боль­ ших нищенствующих орденов, что здесь все еще сохранялось сознание того, что изначально они были проводниками реак­ ции50 против того, что принято называть еретичеством XII в., т.е. первого мощного взлета современного итальянского духа. И, разумеется, духовная полицейская служба, которая на про­ тяжении особенно продолжительного времени была доверена

306

доминиканцам, не могла вызывать никаких других чувств, кро­ ме ненависти и презрения.

Когда читаешь «Декамерон» или новеллы Франко Саккетти, начинаешь думать, что дерзкие речи против монахов и мона­ хинь ими исчерпаны. Однако во времена Реформации или око­ ло того эти речи еще значительно прибавляют в резкости свое­ го тона. Мы охотно оставим Аретино за скобками, поскольку в своих «Ragionamenti» он пользуется монастырской жизнью лишь как предлогом для того, чтобы отпустить на полную свободу свою собственную натуру. Но одного свидетеля, стоящего всех остальных, мы назовем - это Мазуччо в его первых десяти из всех пятидесяти новелл. Они написаны с чувством глубочай­ шего негодования, причем с той целью, чтобы передать это чувство другим, и посвящены наиболее видным лицам, самому королю Ферранте и принцу Альфонсу Неаполитанскому. Сами истории отчасти восходят к более старинным временам, а не­ которые известны уже из Боккаччо; однако некоторые являют­ ся отражением ужасной неаполитанской действительности. Оду­ рачивание и эксплуатация народных масс ложными чудесами, да еще в соединении с постыдным образом жизни, приводит здесь думающего читателя в самое безутешное настроение. О странствующих миноритах-конвентуалах498' говорится: «Они об­ манывают, грабят и развратничают, а там, где им это больше не удается, они представляются святыми и совершают чудеса, при этом один демонстрирует одеяние св. Винченцо499*, другой - письмо51 св. Бернардино, а третий - уздечку осла Капистрано600'». Другие же «обзаводятся сообщниками, которые, прики­ дываясь слепыми или смертельно больными, прикоснувшись к краю их рясы или к проносимым реликвиям, внезапно среди стечения народа излечиваются. Тогда все возглашают: «Misericordia!»601', звонят во все колокола и составляют пространные радостные отчеты». Случается так, что стоящий среди народа монах дерзко обзывает другого, стоящего за пультом, лжецом; однако внезапно обозвавший чувствует приступ одержимости, после чего проповедник его обращает и исцеляет - комедия да и только! Между тем герой рассказа смог вместе со своим со­ общником собрать столько денег, что их хватило на то, чтобы купить у кардинала епископат, где тот и другой очень неплохо устроились. Мазуччо не проводит никакой особенной разницы между францисканцами и доминиканцами, поскольку одни впол­ не стоят других. «А неразумная публика позволяет себя втя­ нуть в их ненависть и партийную борьбу, и стоя на городских площадях62 люди спорят друг с другом, разделяясь на фран-

307

цисканствующих и доминиканствующих!» Монахини принадле­ жат исключительно монахам: стоит только монахине связаться с мирянином, ее сажают в карцер и преследуют, прочие же ус­ траивают с монахами форменные свадьбы, на которых даже распеваются мессы, составляются брачные договоры и пода­ ются роскошные яства и напитки. «Я сам, - говорит автор, - присутствовал там не однажды, но много раз, видел все это собственными глазами и трогал руками. А после такие монахи­ ни рожают хорошеньких монашков либо вытравляют плод. Если же кто возьмется утверждать, что это ложь, пускай он обследу­ ет выгребные ямы женских монастырей: он обнаружит там не меньшее количество нежных косточек, чем в Вифлееме при царе Ироде». Вот какие и подобные тому вещи скрывает за со­ бой монастырская жизнь. Разумеется, на исповеди монахи друг друга успокаивают и дозволяют читать следом за собой «Отче наш» после совершения такого, за что мирянину было бы отказа­ но во всяком отпущении, все равно как еретику. «А потому пусть разверзнется земля и поглотит таких преступников вместе с их покровителями!» В другом месте Мазуччо, поскольку власть мо­ нахов в значительной степени основывалась на страхе перед заг­ робным миром, высказывает чрезвычайно замечательнсе поже­ лание: «Не было бы для них лучшего наказания, чем если бы Бог теперь же упразднил чистилище: тогда они больше не могли бы жить милостыней и вынуждены были снова взяться за кирку».

Если при Ферранте и, более того, даже обращаясь непос­ редственно к нему самому, можно было писать такие вещи, то, вероятно, это было связано с тем, что король был озлоблен одним сфабрикованным специально для него ложным чудом53. При помощи сначала захороненной, а потом откопанной вновь возле Таренто свинцовой таблички его попытались принудить начать схожее с тем, что имело место в Испании, преследова­ ние евреев, а когда он усмотрел подлог, ему было оказано со­ противление. Также он разоблачил одного лже-постника, как это сделал как-то до него его отец король Альфонс. По крайней мере двор Ферранте никоим образом не был повинен в тупой суеверности64.

Мы выслушали автора, который знал, что делает, и он - далеко не единственный в этом роде. Насмешки и издеватель­ ства над нищенствующими монахами встречаются в массовом порядке и пронизывают всю литературу55. Почти не приходится сомневаться в том, что в недолгом времени Возрождение бы с этими орденами разделалось, не случись немецкая Реформа­ ция, а за ней - Контрреформация. Их с большим трудом спас-

308

ли их популярные проповедники и их святые. Ведь дело стояло лишь за тем, чтобы в нужный момент договориться с таким па­ пой, который презирал нищенствующие ордена, например, со Львом X. Если дух времени находил их исключительно коми­ ческими или же отвратительными, то и церкви они были только в тягость. И кто знает, что должно было бы произойти с самим папством, когда бы Реформация его не спасла.

Властные полномочия, которыми пользовался отец-инкви­ зитор доминиканского монастыря в отношении соответствую­ щего города, были к концу XV в. все еще достаточно велики, чтобы доставлять беспокойство образованным людям и вызы­ вать их возмущение, однако невозможно было дальше насили­ ем принуждать людей к постоянному страху и преданности56. Просто, как это было раньше, наказывать людей за образ мыс­ лей (с. 189 ел.) более было невозможно, а уж по поводу оши­ бочного учения тому, кто нисколько не сдерживался в высказы­ ваниях по поводу всего клира как такового, защититься ничего не стоило. Если только поддержки не оказывала мощная партия (как в случае Савонаролы) или не должно было быть наказано злое волшебство (как это часто имело место в городах Верх­ ней Италии), в конце XV и начале XVI в. дело редко доходило до костра. В большинстве случаев, как представляется, инкви­ зиторы довольствовались в высшей степени поверхностным от­ речением, в других же случаях бывало и так, что приговоренно­ го забирали у них из рук уже по дороге на место казни. В 1452 г. в Болонье священник Никколо да Верона был как некромант, заклинатель дьявола и осквернитель причастия уже лишен сана на деревянном помосте перед собором Сан Доменико и теперь должен был быть отведен к костру на площади, когда по дороге его освободила толпа людей, посланная иоаннитом Акиле Малвецци, известным приятелем еретиков и растлителем монахинь. Легат (кардинал Виссарион) смог впоследствии задержать лишь одного из этих людей, который был повешен; Малвецци же про­ должал преспокойно жить дальше57.

Замечательно то, что высшие ордена, т. е. бенедиктинцы с их ответвлениями, несмотря на большее их богатство и благо­ получное существование, вызывали у всех куда меньшее от­ вращение, чем ордена нищенствующие: из десяти новелл, в которых говорится о frati, лишь в одной в качестве предмета и жертвы избирается monaco. Немаловажным обстоятельством, шедшим этим орденам на пользу, было то, что они были стар­ ше, основаны без полицейских целей и не вмешивались в час­ тную жизнь людей. Среди них встречались благочестивые, уче-

309

ные и одаренные духовно люди, однако один из них, Фиренцуола58, описывает среднего монаха следующим образом: «Эти упитанные, в широких рясах люди проводят свою жизнь не в том, чтобы шататься босиком и молиться, нет, они сидят, обу­ тые в изящные кордуановые туфли в красивых кельях, отде­ ланных кипарисовыми панелями, сложив руки на животе. А ког­ да им приходится потрудиться - оторваться от сидения, они с большим удобством едут на вьючных животных и сытых лошад­ ках - все равно как бы для моциона. Они не слишком-то изну­ ряют свой дух изучением многих книг, опасаясь, как бы знание не внушило им вместо монашеской простоты люциферовскую надменность».

Всякий имеющий представление о литературе этого време­ ни признает, что здесь нами было сообщено лишь самое необ­ ходимое для понимания предмета59. То, что такая репутация мирского клира и монахов в глазах огромного числа людей дол­ жна была потрясти веру в священное как таковое, представля­ ется самоочевидным.

Какие ужасные суждения приходится здесь услышать! Мы сообщим лишь кое-что из напечатанного совсем недавно и пока еще мало известного. Гвиччардини, летописец и на протяжении многих лет служащий у пап из рода Медичи, говорит (в 1529 г.) в своих афоризмах следующее60: «Нет человека, который бы пи­ тал большее отвращение к тщеславию, корыстолюбию и рас­ путству священнослужителей, нежели то, которое испытываю я - как потому, что каждый из этих грехов достоин ненависти сам по себе, так и потому, что и каждый из них в отдельности, и все они вместе мало приличествуют людям, причисляющим себя к сословию, находящемуся в особой зависимости от Бога, и, наконец, потому еще, что все эти грехи находятся в таком противоречии друг с другом, что их соединение вместе возможно лишь во всецело извращенных личностях. И все же положе­ ние, занимаемое мной при многих папах, заставляет меня же­ лать их величия - ради моей собственной выгоды. Но если бы не данное соображение, я любил бы Мартина Лютера как само­ го себя - не с тем, чтобы освободиться от законов, которые накладывает на нас христианство в том виде, как оно, вообще говоря, объясняется и понимается, но чтобы увидеть, как этой шайке мерзавцев (questa caterva di scelerati) будет указано на подобающее ей место, так чтобы они вынуждены были жить не греша либо лишились власти».

Кроме того, тот же самый Гвиччардини полагает61, что мы пребываем в потемках в отношении всего сверхъестественно-

310

го, что философы и теологи произносят относительно всего этого одни только глупости, что чудеса происходят во всех ре­ лигиях, что они не являются каким-то особым свидетельством в пользу какой-либо из них, а в конечном итоге сводятся к еще непознанным природным явлениям. Такое явление, как вера, способная сдвигать с места горы, которая обнаруживалась тог­ да у сторонников Савонаролы, он отмечает как нечто любопыт­ ное, хотя и не сопровождает едким замечанием.

Однако перед лицом таких настроений клир и монашество обладали также и немалым преимуществом - тем, что к ним все привыкли и что их существование соприкасалось и пере­ плеталось с существованием каждого человека. Это - преиму­ щество, которым издавна обладают в мире все древние и на­ деленные властью учреждения. У всякого был родственник в сутане священника или в монашеской рясе, определенные на­ дежды на протекцию или будущий доход из церковных средств, а в самом сердце Италии обреталась римская курия, которая иной раз делала своих людей по-настоящему богатыми. Одна­ ко следует подчеркнуть еще и еще раз, что все это нисколько не накладывало ограничений на языки и перья. Авторы кощун­ ственных сатир - по большей части сами монахи, бенефициарии и пр. Поджо, написавший «Фацетии», был клириком, Франческо Берни имел каноникат, Теофило Фоленго был бенедик­ тинцем62, Маттео Банделло, высмеивавший собственный орден, был доминиканцем и даже внуком генерала этого ордена. Что ими двигало - чрезмерное ощущение собственной безопасно­ сти? Или потребность отделить свою личность от дурной сла­ вы всего сословия? Или же пессимистический эгоизм под де­ визом: «На наш век хватит»? Быть может, здесь имелось чтото от этого всего. В случае Фоленго, разумеется, чувствуется уже вполне явное воздействие лютеранства63.

Зависимость от благословений и таинств, о которой уже была речь (с. 73) в связи с папством, сама собой разумеется, если говорить о верующей части народа. Что касается людей свобо­ домыслящих, то в них эта зависимость является признаком и свидетельством как мощи юношеских впечатлений, так и нео­ долимой магической силы привычных символов. Потребность умирающего - кем бы он ни был - в священническом причастии доказывает наличие остатков страха перед адом даже у такого человека, каким был этот самый Вителлоццо (там же). Более поучительный пример, чем этот, отыскать нелегко. Церковное учение о character indelebilis502* священника, согласно которому его личность не имела совершенно никакого значения, принес-

311