Istoria_Drevnei_Grecii

ве в Дельфах. Предполагали, что он намеревается захватить сокровища Дельфийского храма и тем, как выразился Ксенофонт, «приобрести преобладающее влияние над всеми своими современниками» («Греческая история», VI, 4, 27—30).

При таких условиях Афины ограничились дипломатической демонстрацией: в конце 371 г. до н. э. в Афинах был созван конгресс представителей греческих государств, на котором афиняне добились клятвенного подтверждения всеми государствами Греции верности условиям Царского мира («чтобы все города, как большие, так и малые, были автономными, согласно предписанию царя»); нарушителю этих условий угрожало общее военное выступление государств Греции. Но такое решение, несомненно очень льстившее самолюбию афинян, которые тем самым становились вместо спартанцев как бы блюстителями Царского мира, было, конечно, совершенно лишено реального значения.

В противоположность этому беотийцы сразу отозвались на призыв аркадян. Беотийская союзная армия под начальством Пелопида и Эпаминонда вступила в Аркадию, объединила вокруг себя войска всех поднявшихся против Спарты демократических государств Пелопоннеса — аркадян, аргосцев, элейцев — и, несмотря на зимнее время, форсировав четырьмя колоннами проходы в горах Парнона в Скиритиде, вторглась в Лаконию (декабрь 370 г. до н. э.). Затем, сосредоточившись в Селласии, вся 50-тысячная армия союзников двинулась по левому берегу Еврота прямо на Спарту, впервые с самого основания увидевшую врагов в своих окрестностях.

Положение Спарты было исключительно тяжелым, так как спартанской олигархии пришлось теперь расплачиваться за все ее насилия и притеснения. Илоты восстали и массами присоединялись к врагам. Периэки отказались явиться на призыв в спартанские войска, где они составляли основные контингенты; они посылали проводников наступавшим врагам и при появлении последних тоже переходили на их сторону. Спартанцы, ослабленные громадными потерями, принужденные к тому же держать гарнизоны по всей cтране, в самой Спарте составляли ничтожный отряд под командой царя Агесилая; последний вынужден был также бороться с охватившей город паникой и с заговорами недовольных элементов (Плутарх. Агесилай, 31 сл.).

Спартанскому правительству пришлось пойти на такие крайние меры, как вооружение еще не изменивших илотов, под клятвенным обещанием их осво-

бождения. Но настроение илотов оказалось таково, что «превратившись в организованное войско, они стали внушать страх самим спартанцам» (Ксенофонт. Греческая история, VI, 5, 29). При таких условиях взять штурмом неукрепленный город, конечно, не могло представлять особого труда для громадной армии союзников, несмотря на зимний разлив реки Еврота, отделявшей ее от главных кварталов Спарты. Однако против этого, по-видимому, было само беотийское командование в лице Пелопида, Эпаминонда, не желавшее излишнего кровопролития и в течение всего похода сдерживавшее ярость озлобленных против Спарты пелопоннесцев. Армия союзников спустилась к югу, перешла Еврот в его нижнем течении и, опустошая всю страну, дошла до ее морского побережья. С помощью перешедших на их сторону периэков после трехдневного штурма союзники овладели главной гаванью Лаконии — Гифией (здесь находились лакедемонские верфи).

Эпаминонда и Пелопида не смутило и то, что тем временем Спарта получила некоторое подкрепление от успевших подойти к ней на помощь коринфян, флиунтцев, пелленцев и других оставшихся еще ей верными пелопоннесцев. Прикрывшись многочисленной конницей (состоявшей кроме фиванцев также из фессалийцев, локридцев и фокейцев), продолжавшей набеги на окрестности самого города Спарты, беотархи отвели основную часть своей армии в укрепленный лагерь и занялись делами других государств Пелопоннеса, что они считали более важным, чем полное и окончательное разрушение столицы Спартанского государства.

На юге Аркадии, почти на самой лаконской границе, уже раньше (в 371 г. до н. э.) объединившиеся аркадяне приступили по совету Эпаминонда к постройке новой столицы — Мегалополя («Великого города»). Мегалополь должен был стать оплотом всего Аркадского государства против лакедемонян. Жители 39 мелких городков «из патриотизма и ненависти к лакедемонянам дали себя уговорить покинуть родные для них места» (Павсаний, VIII, 27, 3) и переселились в этот громадный новый укрепленный административный центр их области. Он занимал 370 га, был обнесен стеной и застроен огромными зданиями — например, одно из них имело залу на 10 000 человек (названный по имени строителя — Ферсилион); позднее здесь был построен и самый большой в Греции театр. Теперь, после решительной победы над Спартой и разгрома всего Спартанского государства, Эпаминонд стремился придать закон-

ченное устройство его предполагаемому преемнику — Аркадии (недаром поэтому Диодор, XV, 72, 4, и само основание Мегалополя ошибочно датирует годом похода беотийцев и пелопоннесцев против Спарты).

Одновременно была окончательно разработана конституция Аркадского объединения (Аркадикона), согласно которой при сохранении автономии отдельных поселений (некоторые аркадские города даже продолжали чеканить мелкую разменную монету) все общие вопросы передавались на решение союзного совета и общего собрания десяти тысяч граждан, имевших достаточное состояние, чтобы приобрести оружие, и составлявших основное ядро общеаркадского ополчения. Распорядительная власть принадлежала стратегу и 50 демиургам, выделявшимся из совета по принципу

пропорционального представительства различных союзных городов: так, от столицы Мегалополя их было десять, от Меналии — три, от Лепреона — два и т. д. Беднейшему населению открыта была возможность не уходить на наемную службу на сторону, а служить в пятитысячном наемном отряде эпаритов, несшем гарнизонную и полицейскую службу. В такой экономически отсталой аграрной стране, как Аркадия, подобная, основанная на небольшом земельном цензе, конституция, по-видимому, соответствовала желаниям преобладающего числа ее населения и сохранялась длительное время.

Иное, еще более демократическое устройство создано было при содействии Эпаминонда в восставшей против Спарты и отделившейся от нее Мессении. Следует предполагать, что здесь с изгнанием владевших клерами спартиатов был произведен общий передел земли, о чем, к сожалению, источники наши хранят полное молчание: они упоминают только о том, что Эпаминонд, объявив свободу Мессении, призывал переселяться в нее восставших илотов Лаконии и прежних мессенских изгнанников. Возможно, что при этом он обещал наделить их землей.

На склоне знаменитой по прежним восстаниям мессенских илотов горы Ифомы был основан (весна 369 г. до н. э.) и укреплен грандиозными стенами город Мессена. Остатки этих стен позднее считались одним из наиболее импозантных памятников эллин-

Мессения. Остатки стен города Мессены

ского строительного искусства (Павсаний, IV, 26 сл.). В основании Мессены принимали участие наиболее радикально из всех пелопоннесцев настроенные аркадяне, в воспоминание этого поставившие ряд статуй в Дельфах (Павсаний, X, 10, 5). Утрата Мессении, самой плодородной области Спартанского государства, нанесла ему сокрушительный удар, от которого оно уже никогда не могло оправиться.

Таким образом, в два следовавших за битвой при Левктрах года политические и социальные отношения в Греции изменились самым резким образом. Спартанская олигархия, оплот и идеал всех реакционных сил, была приведена в состояние полного развала. Освобождены были от многовекового гнета наиболее униженные и порабощенные элементы греческого общества — мессенские илоты, которых еще Тиртей сравнивал с «ослами, перегруженными ношей». Оживал и выходил к интенсивной общест- венно-политической жизни весь Пелопоннес, столь долго страдавший под тяжелой пятой спартанской гегемонии, тормозившей его развитие. Новое демократическое Беотийское государство не стремилось поставить в зависимое от себя положение освобожденные им города, использовать их в своих узких интересах, навязать им свою волю и господство путем столь обычного во взаимоотношениях греческих государств насилия сильнейшего над более слабым. По-видимому, здесь отчасти осуществлялись стрем-

ления к объединению на условиях равноправия участников федерации, давно уже возникшие в различных государствах Греции.

Однако намечавшийся процесс и на этот раз прервался до своего завершения. Помешало, с одной стороны, ревнивое соперничество Афин, к которым униженно взывала о помощи Спарта. «Нельзя себе представить более тяжкой нужды и несчастья, чем то, которое смогло вынудить лакедемонян обратиться за помощью к их злейшим врагам», — справедливо замечает Диодор (XV, 63, 1). Ксенофонт даже приводит заискивающие речи спартанских послов на народном собрании в Афинах, в которых они молили «спасти от унижения и гибели лакедемонян еще живыми» («Греческая история», VI, 5, 33—48). Афинские демократы стояли за невмешательство; того же требовали и присутствовавшие на народном собрании фиванские послы («бросить на произвол судьбы спартанцев, находящихся на краю гибели», — как выразился Ксенофонт). Но перевес в народном собрании получили единомышленники Каллистрата, сторонника сотрудничества со Спартой. Поэтому Ификрату поручено было совершить враждебную Беотии и ее союзникам военную демонстрацию на Коринфском перешейке и в Арголиде, т. е. в тылу оккупировавшей Лаконию беотийской армии, что побудило ее к отступлению в Аркадию и дальше, на родину. Несколько позднее, летом 369 г. до н. э., Афины даже заключили со Спартой формальный союз, и соединенные афинско-спартанские войска (около 20 000 воинов) принялись усердно укреплять Коринфский перешеек в предупреждение дальнейших вторжений беотийцев в Пелопоннес. Состоятельные круги Афин, видимо, были очень встревожены успехами демократического движения в Пелопоннесе. Они пытались даже побудить Спарту не медлить с восстановлением ее господства в Мессении: в таком духе выразитель их желаний Исократ даже составил обращение к Архидаму, сыну царя Агесилая.

С другой стороны и Беотийское правительство слишком переоценило свои успехи и в связи с этим разбросало свои силы. Летом 370 г. до н. э. в Фессалии началась кровавая распря: Ясон пал жертвой заговора и его наследники вступили в ожесточенную борьбу между собою. Властью завладел племянник Ясона Александр, превратившийся в свирепого тирана, жестокими репрессиями подавлявшего все враждебные ему движения. Поднявшая голову знать во главе с Алевадами обратилась за помощью к македонскому царю Александру, сыну недавно умершего царя

Аминты, и македонские войска оккупировали большую часть Фессалии. Поэтому с лета 369 г. до н. э. Беотийскому правительству пришлось разделить свои военные силы для участия в делах Пелопоннеса

иФессалии: половину армии получил Эпаминонд для второго похода в Пелопоннес, другая половина, во главе с Пелопидом, направлена была в Фессалию. Обе экспедиции кончились незначительными успехами: Пелопиду удалось лишь занять Ларису и завязать дружеские отношения с одним из магнатов Македонии — Птолемеем, восставшим против македонского царя Александра. Эпаминонд овладел Сикионом и Пелленой, но потерпел неудачу при попытке взять Эпидавр, Трезен и Коринф, за что был даже привлечен к суду

ивременно выведен из коллегии беотархов.

Лишь в 368 и 367 гг. до н. э. удалось, сосредоточив все военные силы Беотии в Фессалии, вытеснить из нее македонцев, заключить союзный договор с Птолемеем, ставшим регентом Македонии после убийства царя Александра, сильно ограничить территорию, подвластную Александру — тирану Фер, а Южную Фессалию организовать в дружественный Беотии союз. Только после этого Эпаминонд совершил свой третий поход в Пелопоннес и заставил Ахайю отказаться от союза со Спартой. Так как аристократическая партия здесь имела большую силу, то после введения в Ахайе демократического строя по городам ее были поставлены беотийские гарнизоны.

Все же Беотийское правительство в эти годы уделяло мало внимания Пелопоннесу (в Ахайе, например, вскоре вновь произошла олигархическая реставрация), и это вызывало недовольство в Аркадии, которой приходилось собственными силами вести борьбу со Спартой. Ей удалось оккупировать периэкские города Северной Лаконии вплоть до Селласии, присоединить Трифилию к Аркадскому союзу, заключить союз с Мессенией, но всего этого было еще недостаточно для закрепления нового устройства Пелопоннеса. Не удавалось овладеть главными гаванями Пелопоннеса — Эпидавром, Трезеном, Азиной, благодаря чему демократические государства оказывались еще отрезанными от моря. Архидаму с помощью присланного Дионисием Сиракузским отряда один раз даже удалось нанести чувствительное поражение соединенным войскам аркадян и аргосцев, вызвавшее необычайный восторг в Спарте (Ксенофонт. Греческая история, VII, 1, 32).

Положение еще больше осложнилось вследствие вмешательства Персии, считавшей себя после Царского мира суперарбитром в греческих делах. Уже в

368 г. по настоянию послов малоазийского сатрапа Ариобарзана в Дельфах собрался конгресс делегатов воюющих государств для мирных переговоров на основе условий Царского мира 387— 386 гг. до н. э. Он окончился безрезультатно благодаря отказу Фив признать права Спарты на Мессению. В 367 г. до н. э. сама Спарта обратилась за посредничеством к персидскому царю, как верховному судье в греческих делах. Осенью 367 г. до н. э. в Сузы, к персидскому двору, съехались посланцы всех греческих государств и началась жестокая борьба за «милости» великого царя. Но, к общему удивлению, больше всех импонировал персам фиванский посол Пело-

пид, в противоположность прочим державшийся твердо и неподкупно, как представитель нового сильного государства в Греции, разгромившего Спарту и враждебного Афинскому союзу, с которыми у персов были старые счеты. Решение царя всецело отвечало интересам Беотии: Мессения была признана независимой, по желанию Беотии регулировались пограничные споры пелопоннесцев, афинянам приказано было «вытащить на сушу свои корабли»; всех не подчиняющихся этому постановлению предписано было считать врагами установленного порядка и действовать против них общими соединенными силами всех греческих государств. Новый царский приказ был подобен удару грома для верховодивших прежде государств Греции: Анталкид, автор договора 386 г., бывший и теперь одним из спартанских послов в Сузах, не решился возвращаться на родину и покончил жизнь самоубийством; афинский посол Тимагор был предан суду и казнен.

Беотийцам не удалось провести в жизнь подсказанные ими царю постановления, несмотря на то что они собирали греческих делегатов в Фивы и посылали своих уполномоченных по отдельным городам. Никто не захотел принести присяги на исполнение новых царских приказаний, ссылаясь на то, что прежний Царский мир остается в полной силе и не требует изменений. Но попытка Беотии навязать Греции какие-либо решения при помощи приказов персидского царя, подражая в этом отношении методам

Боевой порядок фиванцев

только что поверженной Спарты, вызвало большое смущение и недовольство. Стратег Аркадского союза Ликомед, недовольный еще и тем, что Аркадия лишалась Трифилии, присужденной Элиде, уехал в страшном раздражении с фиванского конгресса, не дождавшись его конца. Возвратившийся из Суз аркадский посол Антиох, отдавая отчет на собрании «Десяти тысяч» в Мегалополе, даже прямо издевался над претензиями Персии диктовать свою волю Греции. «У царя,— говорил он,— правда, очень много пекарей, поваров, виночерпиев и привратников, но, однако, при всем старании, ему не удалось увидеть людей, которые могли бы сражаться с греками». К этому он прибавил, что россказни о царских сокровищах он считает пустым бахвальством: ведь даже пресловутый золотой платан оказался такой величины, что под тенью его листвы не мог бы найти защиты от солнца простой кузнечик» (Ксенофонт. Греческая история, VII, 1, 38). Аркадия отказалась от дальнейшей помощи Беотии и сблизилась с тоже обиженными Афинами: она согласилась прекратить набеги на территорию Спарты под условием, что Афины гарантируют прекращение военных действий со стороны последней.

Таким образом, в Пелопоннесе установилось временное затишье, но зато обострились отношения между Беотией и Афинами. Партия Каллистрата, с ее политикой компромиссов, теряла под собой почву, и все большее значение получали сторонники ак-

роенной Тегее, предоставив противникам возможность беспрепятственно сосредоточиваться на своих коммуникациях в Северной Аркадии, близ Мантинеи, обратившейся в центр всех антидемократических сил Греции, чтобы одним ударом покончить с ними.

Эпаминонд вполне обоснованно рассчитывал при этом на численное превосходство и боевые качества своей армии. Она состояла из всеобщего беотийского ополчения, евбейцев, аргивян, мессенян, тегейцев, мегалопольцев и многочисленной фессалийской конницы. В ней было в общем до 30 000 пехоты и 3000 конницы, что на целую треть превышало численность врагов — мантинейцев, ахеян, элейцев, спартанцев и афинян. Боевые же качества ее так характеризует прямой противник Эпаминонда Ксенофонт, обычно старательно замалчивающий и преуменьшающий его роль: «Мне кажется удивительным, что Эпаминонду удалось дать своему войску такое воспитание, что оно не утомлялось ни от каких трудов — ни дневных, ни ночных, что оно не уклонялось от опасностей, что оно охотно повиновалось даже тогда, когда ощущался крайний недостаток в съестных припасах» («Греческая история», VII, 5,19).

По весьма пристрастному описанию хода этой кампании у того же Ксенофонта, который является нашим главным источником, трудно составить себе о ней правильное представление. Несомненно одно — что инициатива была все время в руках Эпаминонда и он умел ее отлично использовать. Так, воспользовавшись тем, что спартанская армия во главе с самим Агесилаем уже выступила на соединение с союзниками к Мантинее, Эпаминонд неожиданно ночью повел свое войско к Спарте в расчете захватить ее, «как беспомощное гнездо, так как она была совершенно лишена защитников» (Ксенофонт. Греческая история, VII, 5, 10). Агесилай, однако, успел в спешном порядке вернуть часть своей армии в город и вооружить для обороны все его население, вплоть до детей и стариков. «Разделив на много частей свое войско, Эпаминонд вел нападение в одно и то же время в разных местах... он по очереди сражался со всеми отрядами и ввязывался в рукопашный бой, терпя поражение вследствие неудобства своих позиций» — так описывает этот второй штурм Спарты Диодор (XV, 83, 2—4).

Но Ксенофонт, современник и, возможно, очевидец этих событий, значительно расходится с тем источником, который был использован Диодором. Он считает, что Спарту спасло только чудо, вмешатель-

ство божества. «Эпаминонду удалось захватить позиции, которые он считал наиболее выгодными (на возвышенностях); отсюда он спустился, но тем не менее овладеть городской крепостью ему не удалось... Архидам (сын царя Агесилая) повел против фиванцев отряд менее чем в сто человек... и тут случилось то, что победители лакедемонян, подавляющие противника численностью и уже занявшие господствующие возвышенности, не выдержали натиска отряда Архидама и обратились в бегство». «Виновником событий можно считать божество, но можно сказать также, что никакая сила не может противостоять людям, доведенным до отчаяния». «Когда спартанцы, возгордившись победой, стали преследовать врага дальше предопределенной черты, они в свою очередь пали: по-видимому божество точно определило границу, до которой им может быть дарована победа» («Греческая история», VII, 5, 11—13).

Вряд ли можно поверить, чтобы 30-тысячная армия беотийцев и их союзников при таких условиях оказалась не в силах взять столь слабо защищаемый и лишенный оборонительных сооружений (стен) город, если бы это входило в прямые намерения и планы Эпаминонда. Но во всяком случае, эта диверсия на Спарту (что, по-видимому, и составляло ее основную цель) оттянула часть неприятельских сил на защиту Лаконии, о чем также упоминает Ксенофонт, сообщая, что «Эпаминонд предполагал, что аркадяне придут на помощь Лакедемону» и что он «не желал сражаться одновременно с ними и со всеми лакедемонянами» («Греческая история», VII, 5, 14).

Действительно, союзники Спарты уже выступили в поход из своего укрепленного лагеря близ Мантинеи, так что высланная вперед конница Эпаминонда, со всей своей армией направившегося теперь к этому главному сборному месту врагов, едва не захватила этот, тоже лишенный защитников, город: Мантинею спас лишь случайно прибывший отряд афинских всадников. Выманив таким образом врагов с их укрепленных позиций, рассредоточив, разбросав и утомив их спешными переходами, Эпаминонд решился на генеральное сражение (362 г. до н. э.). Построив свои войска на холмах, окружавших Мантинею, косым строем, как в битве при Левктрах, и выбрав удобный момент, когда противник не ожидал его атаки, он опять, как и при Левктрах, «двинул войско узкой частью вперед, как военный корабль», чтобы прорвать линию вражеского расположения. В то же время его конница, усиленная подвижными отрядами легковооруженных пехотинцев, охватила вражеские