Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Ist.Vostora_6 / Том 4. Восток в Новое время. Кн.1

..pdf
Скачиваний:
316
Добавлен:
25.03.2015
Размер:
5.58 Mб
Скачать

ИСТОРИЯ

ВОСТОКА

в шести томах

Главная редколлегия Р.Б.Рыбаков (председатель),

Л.Б.Алаев (заместитель председателя), В.Я.Белокриницкий, Д.Д.Васильев, Г.Г.Котовский, Р.Г.Ланда, В.В.Наумкин, О.Е.Непомнин, Ю.А.Петросян, И.М.Смилянская, Г.К.Широков

Москва

Издательская фирма «Восточная литература» РАН

2004

ИСТОРИЯ

ВОСТОКА

IV

Восток в новое время

(конец XVIII — начало XX в.) Книга 1

Москва

Издательская фирма «Восточная литература» РАН

2004

УДК 94(5) ББК 63.3(5) И90

Ответственные редакторы Л.Б. АЛАЕВ, М.П. КОЗЛОВА, Г.Г. КОТОВСКИЙ, О.Е. НЕПОМНИН, И.М. СМИЛЯНСКАЯ

История Востока : В 6 т. / Гл. редкол.: Р.Б. Рыбаков (пред.) и др.; Ин-т И90 востоковедения. — М. :

Вост. лит., 1995- . — ISBN 5-02-018102-1

Т. 4. Восток в новое время (конец XVIII — начало XX в.): Кн. 1 / Отв. ред. Л.Б. Алаев и др. — 2004. — 608 с.: карты. — ISBN 5-02-018387-3 (в пер.)

Очередной том (т. I был издан в 1997 г., т. II — в 1995 г., т. III — в 1999 г.) охватывает период наибольшего развития колониальной системы, когда страны Востока стали колониями европейских держав или попали в зависимость от них. Книга состоит из страноведческих очерков, фиксирующих реакцию отдельных восточных обществ на импульсы модернизации, и обобщающих глав, посвященных изменениям в социальном строе, анализу духовных процессов, общим чертам социально-политического реформирования и возникновения национально-освободительного движения. Даны карты, указатели, библиография.

ББК 63.3(5)

Научное издание

ИСТОРИЯ ВОСТОКА IV

Восток в новое время (конец XVIII — начало XX в.) Книга 1

Утверждено к печати Институтом востоковедения РАН Редактор Г.О.Ковтунович. Художник Э.Л.Эрман

Технический редактор О.В.Волкова. Корректор И.Г.Ким Компьютерная верстка Е.А.Пронина

Подписано к печати 18.11.04. Формат 70х100'/|6. Печать офсетная Усл. п. л. 49,4. Усл. кр.-отт. 49,4. Уч.-изд. л. 47,7 Тираж 3000 экз. Изд. 8104. Зак. № 11220

Издательская фирма «Восточная литература» РАН 127051, Москва К-51, Цветной бульвар, 21

ППП "Типография "Наука". 121099, Москва Г-99, Шубинский пер., 6

9785020181021

ТП-2004-1-275 ISBN 5-02-018102-1 ISBN 5-02-018387-3

© Институт востоковедения РАН, 2004 © Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2004

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящий том (в 2-х книгах) продолжает серию коллективных монографий, которая должна охватить историю Азии и Северной Африки с древности до 2000 г. и отразить современное состояние ее изучения.

Три тома уже вышли: Восток в древности. М, 1997; Восток в средние века. М., 1995; Восток на рубеже средневековья и нового времени. М., 1999. Данный, четвертый том посвящен периоду с конца XVIII в. до 1914 г. С некоторым допущением на этот период можно распространить понятие «новое время», принятое в отечественной и зарубежной науке.

Нижняя граница избранного периода определилась в ходе работы над третьим томом. Признав необходимым выделить в отдельный том «рубеж средневековья и нового времени», авторский коллектив довел изложение событий до последних десятилетий XVIII в. (конкретная дата определялась для каждой страны). Соответственно, изложение истории каждой из стран в этом томе начинается с того, на чем оно было прервано в III томе.

За верхнюю границу мы приняли начало Первой мировой войны. Это решение может встретить возражения, поскольку сейчас наметилась тенденция избирать иные рубежи начала новейшей истории. Но грани между историческими периодами, намечаемые историками, всегда носят отпечаток субъективизма. Можно придавать разное значение Первой мировой войне, но ясно, что во многом она знаменовала наступление нового этапа. Осуществляя весь этот проект многотомной истории Востока, редакционная коллегия исходила из желания рассмотреть исторический процесс в избранном регионе, руководствуясь существующим представлением о всемирных этапах, но с учетом специфики эволюции всего региона и его составляющих. С этой точки зрения Первая мировая война важна для нас как рубеж между восходящей и нисходящей линиями развития колониальной системы.

В данном томе мы пытаемся дать развернутое описание и анализ восходящей линии колониализма. Каждая из стран, попавшая в колониальную зависимость или частично потерявшая свой суверенитет, обладала своей спецификой, связанной с уровнем ее развития в предыдущий период, с ее культурно- цивилизацион-ными особенностями, а также с особенностями колониальной политики той или иной метрополии. В то же время выявляются, как нам представляется, некоторые общие тенденции вхождения стран Востока в мировую систему, некоторые закономерности процесса модернизации. Соответственно, как и в предыдущих томах, главы делятся на страновые и обобщающие. В первой части обобщающий характер носят главы о типах государственного устройства стран Востока накануне широкомасштабных территориальных захватов европейских держав и об основных этапах колониальной

политики. В вводной главе второй части анализируются общие черты реформирования социальнополитической системы в странах, находившихся в разной степени зависимости. Третья часть открывается главой о духовных процессах в странах Азии и Северной Африки, вызванных к жизни как прямым, так и косвенным влиянием европейских держав и европейской цивилизации. Четвертая часть начинается с анализа изменений, произошедших в политической культуре народов Востока. Заключительная глава этой части рассматривает процессы культурной трансформации на материале стран Восточной Азии.

Страновые главы распределены по четырем частям, о которых уже упоминалось. Мы стремились как можно более выпукло показать эволюцию каждой из стран, выявить динамику как колониальной политики, так и реакции на нее. Выделены периоды: 1) с конца XVIII в. примерно до 1840-х годов, 2) период 1840-1870-х годов, 3) последняя треть XIX в., 4) начало XX в. История не каждой страны укладывается в указанные «прокрустовы» периоды. Во многих случаях

приходилось отступать от общих хронологических рамок, с тем чтобы не «резать по живому» периоды, которые с точки зрения истории данной страны представляются цельными. Поэтому не все страны, история которых включена в том, представлены во всех его частях. Эта особенность структуры имеет свои достоинства: так легче сопоставлять общества, хотя и находящиеся в одной хронологической зоне, но решающие иногда разные задачи.

В Предисловии к третьему тому отмечалось, что Восток, не представляя собой единого цивилизационного целого, объединяется в нашем сознании тем, что он целиком попал в ситуацию противостояния Западу. Для периода, служащего предметом настоящего тома, эта ситуация выражена еще более явственно. Не только более развитые по восточным меркам страны, но и самые отдаленные уголки Азии и Африки начинают испытывать давление европейских стран во всех сферах политической, экономической и духовной жизни и демонстрируют типологически сходные формы реакции на него. В то же время степень усвоения, адаптации и отторжения западных ценностей была различной, что вызвало в дальнейшем новую дифференциацию Востока, выявившуюся в ходе борьбы стран за независимость и затем строительства их современной государственности. Поэтому период «нового времени» в истории стран Востока имеет большое значение для понимания всего хода всемирной истории.

Авторский коллектив:

Л.Б.Алаев (Предисловие; гл. 2 части I; гл. 1 части II, совместно с И.М.Сми-лянской; гл. 6 части IV; Заключение, совместно с И.М.Смилянской),

М.Р.Арунова (гл. 9 части I; гл. 7 части III),

Ф.М.Ацамба (параграф по Египту в гл. 4 части I, совместно с И.М.Смилянской), В.О.Бобровников (гл. 6 части I; гл. 5 части II; гл. 5 части IV),

В.Ф.Васильев (гл. 10 части III),

О.И.Голузеев (параграф по Ираку в гл. 4 части I),

М.И.Гольман (гл. 22 части I; гл. 19 части III; гл. 16 части IV), Г.М.Емельянова (гл. 7, 8 части I; гл. 5, 6 части III), Д.Р.Жантиев (параграфы по Сирии в гл. 3 части III; гл. 3 части IV), М.Г.Козлова (гл. 13 части I; гл. 9 части II), Т.А.Коняшкина (гл. 4 части IV), Г.Г.Косач (гл. 1 части IV), Г.Г.Котовский (гл. 10 части I; гл. 6 части II; гл. 8 части III), В.С.Кошелев (параграфы по Египту в гл. 3 части II; гл. 3 части III; гл. 3 части IV; по Судану в гл. 3 части III), Л.М.Кулагина (гл. 4 части III), Н.А.Кузнецова (гл. 5 части I; гл. 4 части II),

Р.Г.Ланда (параграфы по Алжиру, Тунису в гл. 4 части I; по Алжиру, Тунису и Ливии в гл. 3 части II; гл. 3 части III; гл. 3 части IV), А.А.Ледков (гл. 11 части I; гл. 7 части II; гл. 7 части IV), З.И.Левин (гл. 1 части III),

Ю.О.Левтонова (гл. 20 части I; гл. 17 части III; гл. 15 части IV), В.В.Макаренко (гл. 24 части I; гл. 18 части И; гл. 21 части III), А.С.Мартынов (гл. 19 части IV),

О.Е.Непомнин (гл. 21 части I; гл. 16 части II; гл. 18 части III; гл. 17 части IV), В.В.Орлов (параграфы по Марокко в гл. 4 части I; гл. 3 части IV), Ю.А.Петросян (гл. 3 части I; гл. 2 части II; гл. 2 части III; гл. 2 части IV), М.А.Родионов (параграфы по Аравии, совместно с И.М.Смилянской в гл. 4 части I; в гл. 3 части II; в гл. 3 части III),

Н.В.Ребрикова (гл. 14, 15, 16 части I; гл. 10, 11, 12 части II; гл. 11, 12, 13 части III; гл. 9, 10, 11

части IV),

А.Л.Рябинин (гл. 19 части I; гл. 15 части II; гл. 16 части III; гл. 14 части IV), А.Л.Сафронова (гл. 12 части I; гл. 8 части II; гл. 9 части III; гл. 8 части IV), И.М.Смилянская (гл. 1 и параграфы вводный, по Египту, совместно с Ф.М.Ацамба, по Сирии, по Аравии, совместно с М.А.Родионовым в гл. 4 части I; гл. 1 части II, совместно с Л.Б.Алаевым; параграфы по Сирии и Аравии, совместно с М.А.Родионовым в гл. 3 части II; параграфы по Ираку и Аравии, совместно с М.А.Родионовым в гл. 3 части III; гл. 3 части IV; Заключение, совместно с Л.Б.Алаевым),

В.А.Тюрин (гл. 17, 18 части I; гл. 13, 14 части II; гл. 14, 15 части III; гл. 12, 13 части IV),

Г.Д.Тягай (гл. 23 части I; гл. 17 части II; гл. 20 части III; гл. 18 части IV), Е.Ю.Усова (раздел о еврейской эмиграции в Палестину в параграфе по Сирии в гл. 3 части IV).

Часть I

Восток и начало промышленного переворота в Европе

Глава 1

ТИПОЛОГИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО СТРОЯ И СОЦИАЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ СТРАН ВОСТОКА

В КОНЦЕ XVIII в.

К рубежу XVIII и XIX вв., когда восточные общества стали испытывать заметное воздействие Запада, их общественно-политические организации, как и уровень экономического развития, весьма значительно различались.

В первой главе предшествующего тома «Истории Востока» при рассмотрении путей формационного развития стран Азии на рубеже нового времени уже констатировались различия в уровнях социальноэкономического развития разных стран. Подобная констатация базировалась на анализе преимущественно экономических данных: степени развития товарно-денежных отношений, экономической реализации прав собственности на землю, эволюции городского производства и наличия или отсутствия предпосылок для возникновения капиталистических отношений. Эти показатели чрезвычайно важны для определения исторического лица общества, но они довольно неустойчивы. Хозяйство стран Азии едва ли не постоянно испытывало подъемы и спады в зависимости от политических коллизий — нашествий кочевников, опустошительных войн, династийных кризисов и прочих проявлений политической нестабильности, а также от природных катаклизмов и изменений направления международных торговых путей, интенсивности торгового потока на этих путях.

Более стабильную оценку уровня развития различных восточных обществ к началу XIX в. может дать рассмотрение особенностей их общественно-политического строя — государственного устройства и социальной организации. Подобный анализ позволяет лучше понять реакцию различных восточных обществ на вызов западного мира, рассмотрение которой составляет одну из главных задач настоящего тома.

Сравнительно-исторический анализ государственного строя стран Востока дает возможность представить типологию их государственного устройства. Думается, что можно выделить следующие типы государств: феодально-бюрократический, патриархальный,

потестарный и догосударственный1. С точки зрения ис-горико-логического анализа эти типы государственной организации выступают как стадии политогенеза восточных обществ. Однако длительное сосуществование государств разных типов позволяет говорить не только о различии темпов их эволюции, но и о различных ее формах — преобладании внутреннего социально-политического развития в феодально-бюрократических государствах и господстве интеграционных (адаптационных) процессов в историческом движении патриархальных и потестарных государств, достаточно успешно заимствовавших культурные достижения окружающего мира, но переживавших при этом слабую внутреннюю эволюцию.

ФЕОДАЛЬНО-БЮРОКРАТИЧЕСКИЕ ГОСУДАРСТВА

Высокая, в рамках средневекового социума, централизация государственного строя2 и становление сословной структуры (см. ниже) позволяют говорить об одном уровне развития османского, китайского и японского обществ. К ним приближались корейское и вьетнамское, которые развивались в рамках дальневосточной политической культуры, а также социумы Ирана и некоторых княжеств в Могольской Индии (прежде всего Майсур). Иран эволюционировал в шиитской мусульманской традиции, а княжества Индии — в условиях синтеза мусульманской и индо-буддийской политических культур. (Впрочем, вопрос о местоположении подобных пограничных обществ в системе типологических координат остается открытым.)

Как известно, дальневосточной политической культуре были присущи непрерывность эволюции (в Китае с древности, в Японии и Корее с середины первого

1Перечисленные определения государственного строя используются в отечественной литературе. Они не вызывают серьезных возражений, за исключением понятия «потестарное государство», введенного Л.Е.Куббелем и до сих пор порождающего дискуссию. Под потес-тарным государством мы подразумеваем государственную организацию, обладающую четко ныраженной властью верховного правителя при крайне слабом государственном аппарате управления. В таком государстве наследственная власть знати еще не замещена государственным аппаратом. В нашей литературе общество, располагавшее таким типом государства, называли раннегосударственным, подразумевая, что раннегосударственный строй неизбежно перерастет в развитый. Между тем и в XVIII в. мы имеем дело с самодостаточными государст-11СШ1ЫМИ образованиями, не обладавшими тенденцией к подобной эволюции и, следовательно, шслуживавшими собственную дефиницию. Западные социоантропологи называют подобные государственные системы «вождествами» (chiefdoms), они описывают их по этнографическим снидетельствам или материалам преимущественно древней истории, также рассматривая их кик начальную стадию политогенеза.

2Следует иметь в виду, что «централизация» государственного управления в средневеко-иых обществах (или

«феодальная централизация», как писала К.З.Ашрафян) имела иную, чем в буржуазном государстве, природу и потому не была способна обеспечить полноту власти над обществом.

10

тысячелетия н.э.) и преобладание китайского конфуцианского наследия при сохранении каждым обществом своей этнополитической традиции. Мусульманская политическая культура стала формироваться лишь со второй половины первого тысячелетия, она имела многообразные этнополитические истоки соответственно сложному этногенезу ближневосточного общества и развивалась на многоэт-ничной основе. Османское государство восприняло эту культуру, привнеся в

нее черты тюрко-монгольского наследия, оно сформировалось только к XVI в. не без влияния поздневизантийской государственности. Тем не менее, несмотря на заметные различия в политогенезе названных обществ, можно отметить существование общей логики в организации их государственного управления.

Все они представляли собой авторитарные монархии, верховная власть в которых была лишь частично ограничена религиозным законом (в мусульманском мире) или светским законодательством (в дальневосточной политической культуре), а также свойственным им обширным бюрократическим аппаратом. Государственный аппарат этих монархий не был орудием в руках господствующего класса; социальный слой, управлявший обществом и потому господствовавший, сам складывался из должностных лиц.

Верховная власть в Османской и Цинской империях, а также в японском «сёгунско-княжеском» (бакухан) государстве имела теократический характер. Но степень и формы сакрализации власти верховного правителя различались в соответствии с особенностями религиозных систем, господствовавших в этих государствах.

Вофициальной титулатуре Османской империи султан традиционно именовался «Тенью Бога на земле» и признавался «халифом (наместником) Аллаха», суннитская догматика отрицала сверхъестественную связь мусульманского правителя со Всевышним. Султан был имамом — главой мусульманской общины (что находило свою констатацию в обязательном упоминании имени султана в хутбе— проповеди хатыба в пятничной и праздничных службах в соборных мечетях всей империи). Он являлся «предводителем верующих» (эмир аль-муми-нин), их духовным и светским главой и был призван в земной жизни, следуя божественным установлениям, вести исламскую общину путем спасения к жизни вечной. В этом смысле можно говорить о том, что султан, подобно христианским королям Европы, выполнял эсхатологическую миссию. Его власть была антро-поцентрична, или социоантропологична, в отличие от космократической власти верховных правителей стран дальневосточной политической культуры. Согласно османской религиозно-политической идеологии, султан располагал особым религиозным статусом, однако не разделял власти божественной, ибо, как гласит один из главных постулатов ислама, Аллах не имеет «сотоварищей».

Китайский и японский императоры, обладая сверхъестественными способностями, имевшими небесное происхождение, в качестве космократов распространяли свое воздействие и на общество, и на силы природы. Китайский император (хуанди) почитался Сыном Неба и был медиатором — посредником между небесными и земными сферами. Осуществляя как «почтительный сын» ритуал жертвоприношения Небу, он единственный обретал в ответ небесную силу благодати — мироустроительную способность дэ. Часть этой своей энергии он распределял между своими чиновниками (что дает основание говорить о сакрализа-

11

ции в китайской политической культуре и аппарата управления). Японский император (тэнно), хотя и утратил политическую власть, оставался верховным исполнителем синтоистского культа небесных и земных божеств, он принадлежал к не подлежащей отстранению правящей династии, происхождение которой воз-нодилось к богине Солнца Аматэрасу, и освящал своим духовным авторитетом политический режим в стране. Считалось, что император обладал сверхъестественным знанием, которое позволяло ему наблюдать за календарем, определять благоприятные и неблагоприятные дни и, прибегая к советам своего окружения, давать наименования эрам правления, ибо неправильно данное имя могло стать причиной бед и катастроф, подобно тому как ослабление созидательной силы дэ у священного императора-хуанди влекло за собой природные катаклизмы — землетрясения, засухи, наводнения и пр.

Врезультате в китайских религиозно-политических доктринах присутствует представление о праве общества отстранить от власти императора, если ослабе-нала его сверхъестественная созидательная способность. Между тем в мусульманском мире предпочтение отдавалось максиме, согласно которой власть непра-нсдного деспота предпочтительней смуты, возникающей при борьбе за власть.

На основании теократического характера власти верховный правитель претендовал на обладание всеми земными благами и правом распределения этих благ среди подвластного населения. (Господь сделал «место моего возвышенного пребывания... распределяющим... средства пропитания среди всех народов» — формула, присутствовавшая в османских султанских указах.) В мусульманской правовой теории утвердилось признание правителя обладателем титула собственника земли — ракабе (букв, «шея»), тогда как непосредственные землевладельцы располагали лишь правом владения — тасарруф

(ср. лат. dominium directum и dominium utile).

Вдальневосточных обществах право собственности государства на все земли было провозглашено еще на ранней стадии государственного развития. Как полагают некоторые исследователи, в Китае существовало и идеологическое обоснование права государства распоряжаться земельным фондом общества: там возникло представление о расчленении права обладания землей на различные

конкретные объекты — плодоносящий слой, подпочву и грунтовую основу возделываемой земли; государство провозглашалось собственником грунтовой основы, что теоретически позволяло ему распоряжаться всей землей с ее недрами. (Такую собственность можно было бы назвать «виртуальной», так как реально государство в Китае распоряжалось лишь небольшим фондом казенных земель, между тем как большинство земель находилось в частном владении. В Османской империи, напротив, до 2/з возделываемых земель относилось к категории государственных (мирие), что юридически обосновывалось рано возникшими исламскими установлениями, согласно которым земли, завоеванные оружием, отходят в государственную казну. К тому же и после завоевания султанская власть стремилась под разными предлогами перевести частные владения (мюльк) и разряд земель мирие. По-видимому, эти различия в поземельном праве Цинской и Османской империй соотносились с важными особенностями их общественно-политической системы: в Китае государственное управление строилось преимущественно на доведенной до совершенства властной вертикали, а в Ос-

12

майской империи с ее менее бюрократизированным государственным аппаратом в управление населением были вовлечены и земельные институты восточнофео-дального характера.) Независимо от путей эволюции поземельных отношений практически право верховного правителя на земли государства повсюду реализовывалось в государственной регламентации ренты-налога и ее распределении среди правящего слоя. (Это отнюдь не означало, что происхождение налоговой системы, как и его осмысление, восходило к отношениям собственности.) Категории земель — казенные, частные и др. — означали не столько юридические права владения, сколько характер распределения прибавочного продукта, произведенного на этих землях; на деле нередко государством жаловалась даже не сама земля, а определенные рентные поступления с нее, собираемые государственными сборщиками налогов. Все это дало основание исследователям характеризовать подобную общественно-экономическую систему как «командно- административно-распределительную» и рассматривать государственную власть как деспотическую.

Правители Ирана не располагали авторитетом власти сакральной. Иранский шах, согласно доктрине шиитов-имамитов, обладал только светской властью, покуда в «сокрытии» пребывал имам — последний сакральный руководитель общины имамитов. Шиитским имамам приписывалось обладание таинственной божественной благодатью, потому что они происходили из рода Али б. Аби Талиба, двоюродного брата и зятя пророка Мухаммада. Отсутствие духовного главы государства позволяло иранским высшим духовным авторитетам как ретрансляторам воли скрытого имама претендовать на особый общественно-политический статус. Корейский ван и вьетнамский куок выонг как главы номинально вассальных государств признавали китайского императора посредником с Небесным миром. Тем не менее имели место черты и их обожествления. Так, персона вана признавалась священной, его личное имя было запрещено произносить, оно заменялось условным наименованием.

Во всех названных обществах высшим органом управления был Государственный Высочайший совет, назначаемый верховным правителем, что соответствовало кораническим установлениям и конфуцианским рекомендациям, согласно которым правителю следует в делах управления обращаться за советом к своему окружению, хотя решение он принимает единолично. В Китае состав совета был традиционно определен известным кругом высших должностных лиц— глав ведомств и палат исполнительной власти; приближенные императора численно имели в нем незначительный вес, в отличие от султанского дивана в Османской империи, состав которого, повидимому, в большей степени зависел от воли султана.

В государствах, в которых возникли вторые центры власти: в лице великого везира, садразама Османской империи, сегуна Японии и тюа Северного и Южного Вьетнама, и верховные правители которых фактически лишились политической власти (Япония, Вьетнам) или их участие

вуправлении государством было ограничено (Османская империя), сформировались также советы

врамках этого второго центра власти. Они реально и управляли государством. Там же, где верховный правитель продолжал удерживать в своих руках бразды правления (Китай, Корея), важную роль обретал государственный Секретариат, через кото-

13

рый поступали на подпись к хуанди или вану государственные акты и который ведал приемами правителем должностных лиц.

В государствах рассматриваемого типа были разделены дворцовые и государственные службы и источники их материального обеспечения. Однако это разделение вряд ли можно признать полным: правительственный аппарат включал ведомства, обслуживавшие (Китай) или

контролировавшие (Япония) императорский двор, к тому же обширный дворцовый персонал количественно не уступал столичному государственному аппарату. Между высшим персоналом дворцовых служб (часто главными евнухами) и правительственными сановниками нередко возникали соперничество за влияние на верховного правителя и борьба за право назначать чиновников. Такая борьба была важной частью политической жизни элиты.

Должностные лица государств феодально-бюрократического типа были организованы по-разному: в дальневосточной политической традиции чиновничество было выстроено по иерархии цифровых рангов, каждому рангу соответствовала должность в государственном аппарате. В мусульманской культуре сложилась менее формализованная лестница служебных должностей и соответствовавшая ей, но не всегда четко выраженная иерархия чинов-титулов (паша, бей, эфенди и др.), прибавляемых к имени обладателя должности.

Заметно различалась и структура государственного аппарата. В конфуцианском обществе она была оформлена строго бюрократически: традиционно существовало определенное число учреждений, чьи функции были достаточно четко разделены, так же как определены ранги должностных лиц, их возглавлявших или исполнявших в них определенные обязанности. Это были шесть (в Японии четыре) ведомств — чинов, налогов, церемоний, военного, судебного, общественных работ — и ряд специальных палат разного предназначения (в Китае — управления имперских жертвоприношений, приемов, конюшен, зернохранилищ и др.). Кроме того, центральный государственный аппарат включал Цензорат (который мог состоять из двух и более палат), контролировавший деятельность и поведение столичных и провинциальных чиновников. В Корее Цензорат имел право критиковать действия самого вана. Непременной частью госаппарата были научные и образовательные учреждения, среди них: книгохранилище, важность которого определялась ориентацией государственной жизни на нормы прошедших времен, и академия Ханьлинь (в Корее — Сонгюнгван), служившая центром изучения конфуцианства и учебным заведением, через которое прошла большая часть высокоранговых чиновников.

В мусульманской традиции, достигшей своего полного развития в Османской империи, государственный аппарат складывался из должностных лиц, а персонал их канцелярий рекрутировался преимущественно или частично из свиты самих сановников. Эта часть персонала не была включена в должностную иерархию и не подлежала контролю государства (обычно первую роль в ней играл «майор-дом» сановника — кехья, или кетхуда, в чьем подчинении находился штат пис-\юв-кятибов). В подобной системе тесно переплетались личные связи со служебными отношениями, нарушая должностную иерархию, в ней получил распространение институт «неформальных чиновников», которых Порта в своих цен-трализаторских устремлениях пыталась включить в официальную «табель о рангах». По мнению российских османистов, в империи существовала тен-

14

денция к укреплению роли канцелярий при должностных лицах и их бюрократизация. Государственный аппарат Османской империи возглавлял великий везир (садразам); ему султан передоверял военно-административную власть, надзор за финансами, прерогативы высшей судебной инстанции. Садразаму принадлежало право назначения высших должностных лиц. Ниже по служебной лестнице располагались два кадиаскера — Румелии и Анатолии, т.е. европейской и азиатской частей империи. Кадиаскеры возглавляли судебную власть государства и назначали главных судей (кади алъкудат) в провинции. Далее в этой должностной иерархии следовал шейх-уль-ислам, своего рода религиозный цензор правительственной власти, в компетенции которого были религиозное обоснование и апробация всех законодательных актов султана. В XVIII в. обнаружилась тенденция укрепления власти религиозных институтов и шейх-уль-ислама, ему стали подчиняться кадиаскеры. Финансовая служба сосредоточивалась в руках баш дефтердара. Находившиеся в его управлении 25 ведомств (калеми) с персоналом, численность которого достигала 800 человек, были бюрократической сердцевиной аппарата управления империей. В ведомствах составлялись и хранились государственные реестры, они осуществляли контроль за поступлением доходов в казну и за их распределением по разным статьям расходов (на содержание гарнизонов, военных подразделений, пороховых мануфактуру арсенала и адмиралтейства, на жалованье должностным лицам и др.).

В османский центральный государственный аппарат входило еще несколько высших должностных лиц, ведавших прохождением правительственной документации, внешними сношениями, полицией, придворным церемониалом. Среди них наибольшим влиянием пользовался рейс-эфенди, чей авторитет основывался на руководстве внешними сношениями. В XVIII в. Османская империя, расположенная в пограничье европейского христианского и азиатского поликонфессионального миров, уже познала горечь военно-политических поражений и была вынуждена придавать дипломатическим отношениям

большее значение, чем дальневосточные государства с их этноцентрической картиной мира и пренебрежением к «варварам», находившимся на периферии Поднебесной империи. Рейс-эфенди управлял также тремя бюро (калеми), ведавшими составлением и регистрацией государственных актов

ивсеми служебными перестановками. В них, в частности, изготовлялись дипломы крупных провинциальных чиновников, а также сертификаты-бера/иы, подтверждавшие назначения и связанные с ними привилегии всех должностных лиц империи.

Выше рейс-эфенди на должностной лестнице располагался канцлер-нмшанЭ-жи, обязанный удостоверять непротиворечивость новых законодательных актов предшествующим. В XIII в. влияние его несколько уменьшилось. Известную роль в центральном аппарате играли должностные лица без постоянных обязанностей, исполнявшие разовые поручения, например инспектирование положения дел в той или иной провинции.

Различия в структуре центрального государственного аппарата в исламской и конфуцианской политических культурах до известной степени нивелировались единообразием выполняемых ими функций — административных, фискальных,

15

судебных и военных. Наличие специального ведомства чинов, первого из шести главных правительственных учреждений, ведавшего всеми передвижениями чинов-пиков по служебной лестнице, повышением в рангах и должностях, отвечало потребностям более бюрократизированной конфуцианской политической культуры. I (еобходимость в контроле деятельности этой сложной бюрократической системы и вызвала к жизни Цензорат, отсутствовавший как самостоятельный институт в Порте.

Деятельность ведомств, палат и состоявших в них чиновников в конфуцианском обществе была строго регламентирована государственными сводами законов. Между тем в Османской империи разрозненные канун-номе и ферманы, регулировавшие жизнь империи, не были систематизированы и сведены воедино (как и во всех остальных мусульманских государствах, которые теоретически должны были следовать лишь религиозным установлениям и для которых «единственной конституцией» был Коран). Основанный на ритуальной практике и наполненный особым социально-политическим смыслом придворный церемониал и строго этикетный характер отношений между должностными лицами, игравшие особо важную роль в конфуцианстве, породили существование соответствующего специального ведомства. ')то учреждение одновременно ведало делами образования, столь значимыми для государств, в которых чиновничья карьера зависела от успешной сдачи государственных экзаменов

иприсвоения ученого звания. В мусульманской же культуре образование, как и судопроизводство, было сферой деятельности духовенства.

Обращает на себя внимание наличие в центральном аппарате конфуцианских государств ведомства общественных работ. В Османской империи организация общественных работ была функцией органов местной власти; там государственная барщина не носила регулярного характера и выполнение общественных работ частично оплачивалось казной. Китайский же феномен, возможно, объясняется характерной чертой дальневосточной (как и юго-восточно-азиатской) культуры: в ней среди государственных повинностей превалировали личностные — выполнение узаконенной нормы общественных работ, принудительное несение военной службы и выплата подушного налога, незнакомого податному мусульманскому населению (подушный налог джизъе уплачивали иноверцы, что было признаком их приниженного статуса). Мусульманская культура, за редкими исключениями, не знала и узаконенного крепостного состояния, типа корейских ноби.

Существенную часть властной вертикали государств феодально-бюрократического типа составляли провинциальные органы власти, которые обеспечивали централизацию управления. Между властью столичной и провинциальной существовали элементы институциональных различий, провинциальные должностные лица имели менее престижный статус. (В Корее столичное и провинциальное мелкое потомственное чиновничество сори даже распадалось на две сословно-статусные группировки — столичных кёначжон и провинциальных хянри.)

Несмотря на то что на территориально-политическом пространстве Цинской и Османской империй, как, кстати говоря, Японии и Вьетнама, существовали вкрапления полусамостоятельных политических образований, там преобладала относительно единообразная система территориальноадминистративного деления нескольких ступеней и организация в центрах этих подразделений местных государственных органов власти. Это позволяло государству обеспечивать кон-

16

троль над населением. Сфера самоуправления в государствах этого типа ограничивалась сельской общиной, городским кварталом или профессиональным объединением (ремесленным цехом, купеческой гильдией). Их выборные или наследственные лидеры занимали положение, промежуточное между главой самоуправления и низшим звеном государственного аппарата.

Провинциальные органы власти в конфуцианской культуре формировались из чиновников более

низких рангов (ранги убывали в зависимости от местоположения провинциальной канцелярии ямэнь: в центре провинции, области, уезда и др.), а также из технического персонала (в Корее внерангового). Провинциальные канцелярии дублировали на своем уровне функции и отчасти структуру центрального аппарата. Они возглавлялись губернаторами провинций — полновластными правителями, чьи полномочия, однако, не распространялись на формирование подчиненного аппарата: назначение на должность происходило по воле императора и лишь по рекомендации губернатора. (Ведь только император мог передать своим чиновникам долю созидательной силы дэ.)

В Османской империи глава провинциального управления вали располагал прерогативой назначения всех военно-административных должностных лиц провинции: он прибывал в провинциальную столицу со своим двором и свитой, из которых формировал аппарат управления. Однако сам он находился под гласным и тайным надзором двух других главных чиновников провинциальных служб — судьи и дефтердара, которые принадлежали к иерархии самостоятельных ведомств кадиаскера и столичного главы финансов, и должен был считаться с их властными полномочиями.

Таков был один из механизмов подчинения столичному правительству провинциальных органов власти. Впрочем, существовали и другие, скорее социально-правовые, чем бюрократические, методы ограничения всевластия провинциальных чиновников: непродолжительные сроки их пребывания на посту (в Китае не свыше трех лет), причем до назначения должностного лица на новую должность могло проходить продолжительное время (в государствах этого типа постоянно имелся контингент чиновных лиц, ожидавших открытия вакансии на соответствующую должность); в Китае строго соблюдался запрет служить в своем уезде, области, провинции и пребывать в одном ведомстве чиновникам, состоявшим в родстве; повсюду практиковались различные формы заложничества (в Японии — санкин котай). По-видимому, подобное же предназначение имела должность «временно исполняющих» обязанности высокого провинциального чиновника: в Китае это был чиновник, заменявший губернатора провинции, обычно обладавшего еще и важными должностями в столице, во время его отсутствия; в Японии такую роль играл дзёдай, выполнявший функции даймё в центре княжества, когда тот по системе санкин котай должен был пребывать в Эдо при дворе сегуна, и русуи, замещавший даймё в столице, когда тот возвращался в свое княжество. В Османской империи, похоже, аналогичную роль играл мутасаллим, представитель вали в провинции, обязанный принять дела у предшественника, обеспечить благожелательный прием своего господина провинциальной элитой и в отсутствие вали выполнять его властные функции в центре провинции.

Важные различия существовали в структуре местного управления Цинской империи, корейского государства, с одной стороны, и Османской империи —

17

с другой. В Китае и Корее бюрократическая властная вертикаль достигала узкой сферы сельского самоуправления. В Османской же империи в низших звеньях административно-территориального деления, а часто взамен их была распространена «вотчинно-сеньориальная» система управления. Она реализовывалась через условные земельные пожалования, владельцы которых обладали временными или пожизненными, реже наследственными, военно-административным, частично фискальным и судебным иммунитетами, впрочем без вмешательства в сельское самоуправление.

Эти различия, однако, не вытекали из цивилизационных особенностей политических культур, потому что «вотчинно-сеньориальную» власть османских условных землевладельцев можно рассматривать как аналог власти японских кня-н-й-даймё. Но и здесь были свои отличия, возникшие в силу особенностей социальных отношений. Хотя даймё мог быть переведен сегуном из одного княжества н другое, статус князя оставался наследственным, а иммунитеты — полными. Лайме не уплачивал никаких регулярных взносов в государственную казну. Он, как и османский владелец, сам организовывал аппарат управления в княжестве (н XVIII в. уже по образцу сёгунского), но военно-административную, фискальную и судебную службу несли обладавшие должностным рангом и наследственным привилегированным статусом вассалы-самураи, а у османского мультазима или тимариота— люди из личной свиты и двора. Администрация сегуна осуществляла в княжествах лишь контроль. Дифференциация деятельности в аппарате управления всех государств феодально-бюрократического типа была неполной. Возможно, это проистекало из ориентации бюрократического и правового сознания на сиюминутные задачи управления (или, точнее, распределение прибавочного продукта среди должностных лиц). Подобное заключение можно сделать из следующих наблюдений. Систематизация правонарушений в османских законоположениях была основана не на характере преступлений, а на распределении прав на взимание штрафов, полагавшихся за эти преступления, между должностными лицами. Разделение функций между различными канцеляриями, находившимися в ведении дефтердара, обусловливалось не столько статьями доходов, сколько характером их распределения внутри правящего слоя.

Определенные различия в формах разделения управленческого труда дикто-иались особенностями мусульманской и конфуцианской культур. Для конфуцианского общества с его светским