Философия и методология научной и проектной деятельности. Учебное пособие

2.3.2. Средневековый культурный контекст как методология художественного созидания

Другой составляющей средневековой ментальности являлся универсализм. Действительно, догматы о едином Боге, о творении приводят к такой парадигмальной доминанте, как универсализм. Универсализм исходит из идеи единого Бога и воплощается, во­первых, в принципе единства и общности мира как творения Бо­га, что актуализируется в алхимии, делая последнюю ведущей отраслью познания; во-вторых, в приоритете общей христианской морали, что воплощается, в частности, в представлении Августи­на Блаженного о человеке как душе, владеющей телом, человеке, способным подчинить свои чувства долгу, служению Богу, прин­ципам добра и милосердия; в-третьих, в приоритете общего в це­лом, когда всякое проявление индивидуальности расценивалось как измена Богу, как грех (грехом была гордыня; денежное богат­ство, нажитое индивидуальными стараниями, считалось нечис­тым; женщина, подчеркивающая свою красоту и вызывающая всепоглощающую любовь, сметающую нравственные нормы, считалась орудием дьявола и т. п.).

Догматизм и универсализм предопределили такую мен­тальную доминанту средневековой культуры, как символизм, т. е. признание того, что все есть символ Божьей воли, Божьего замысла. Соответственно, эпоха в лице ученых-богословов и философов ищет символическое толкование библейских сю­жетов и любых знаний. Естествоиспытатели заняты не столько описанием природных свойств флоры и фауны, сколько поиском их символических значений. Так, свет был символом божест­венной чистоты, прозрачный берилл, пропускающий свет, сим­волизировал христианина, озаренного светом веры, скорпион – лжи и еврея, страус – грешника и т. п.

Иероним Босх (1450?–1516) через символы изображает мир до грехопадения, современную культурно-историческую действительность и ад. Именно поэтому его полотна понятны современникам. На них фрукты – символы плотских наслажде­ний, рыбы – символы лжепророков, распутства, черные птицы – безверия и смерти, крысы – лжи против церкви, непристойно­сти, эротики, свиньи символизируют лжесвященников и обжор­ство. Архитектура создает романский стиль, потом готику, пол­нее воплощающую, символизирующую идею Бога в камне, об­раз Царства Божьего.

Неслучайно для католического христианства с его явно выраженной цивилизационной составляющей, т. е. акцентиро­ванием на мирские дела, на право католической церкви быть вершителем судеб стран подданных и т. п. основой храма стано­вится известная с эпохи эллинизма архитектурная форма – трех­нефная базилика, которая изначально была предназначена для судебных заседаний – для отправления цивилизационных функ­ций. Эта архитектурная форма постепенно трансформировалась, все более сообразуясь с христианской системой ценностей. Со­гласно последним, храм – это символ, прообраз Царствия Бо­жия, как он был увиден и описан Иоанном Богословом.

и символизм, и догматизм, и крайний дуализм духовного и те­лесного, Царства Божия и земного мира. В соответствии с этими ментальными доминантами формировался романский стиль с его контрастностью внешнего вида и внутреннего убранства. Внешний вид – тяжеловесная, простая каменная оболочка. Ас­кетичность материальной оболочки уступает место роскошному внутреннему убранству с огромным количеством золотых пред­метов, неземным светом, каковым оказывается солнечный свет, прошедший сквозь витражное стекло. Если для ранних христи­анских построек характерны потолочные перекрытия как в рим­ских базиликах, то романский стиль – это изменение художест­венно-образной системы ранней христианской базилики в соот­ветствии с символизмом как ментальной доминантой средневековья. Теперь нефы имеют сводчатые перекрытия, что­бы внутреннее пространство было больше и выше в соответст­вии с символикой храма как образа Царства Божия. Контрфорсы усиливают простенки между окнами, позволяя выдерживать давление, оказываемое сводами. Впоследствии систематически используется стрельчатый крестовый свод на нервюрах для пе­рекрытия трехъярусного нефа. Далее нервюры удлиняются, об­разуют узор в виде сдвоенных перекрытий, которые делят соот­ветствующий участок свода на семь секторов. Эта система, этот элемент – нервюры – позволил полнее воплотить в архитектуре идею Бога, христианские ценности.

Принцип гуманизма утверждается в атмосфере глубокой религиозности, в атмосфере крайностей, поэтому воплощается в принципе христианского гуманизма, означающего не просто возвышение человека, его земной жизни, но сразу возвышение человека до уровня Бога. М. Фичино подчеркивает, что он – прекраснейшее из творений Бога, «мощь человека почти подоб­на божественной природе», он «есть как бы некий Бог», он под­чиняет стихии, повелевает живым и неживым, он как Бог свобо­ден, «рожден царствовать, он совершенно не переносит рабст­ва». Именно поэтому эпоха Возрождения становится эпохой великих географических открытий, эпохой титанов.

Принцип индивидуальности как вторая ментальная доми­нанта культуры Возрождения означает, во-первых, понимание индивидуальности как неповторимости каждого «Я», во-вторых, признание индивидуальности, индивидуального мира высшей ценностью, включение индивидуальности в систему высших ценностей, таких как Бог, Вселенная, что означает признание того, что «Я» – не просто один из многих во Вселенной, «Я» – один, наряду с другими, со Вселенной. Для человека эпохи Воз­рождения немыслимо было бы рассуждение о человеке как пес­чинке, как винтике в хорошо отлаженном механизме общества.

Культура эпохи Возрождения является воплощением мен­тальных принципов гуманизма и индивидуальности. Действи­тельно, в литературе бурно и широко доказывается недопусти­мость переписывания; утверждаются такие жанры, как автобио­графия; сонет как выражение глубоко интимных чувств; затевая перевод, автор долго объясняет читателю, что его лично побу­дило приступить к данному переводу; дама в письме своей под­руге признается, что услышанная ею концона понравилась бы ей, если бы она точно знала, что та не похожа на все известное, отличается новизной; героями «Декамерона» Джованни Боккач­чо (1313–1375) становятся ловкие жены, обманывающие своих простоватых мужей, сластолюбивые монахи, люди, для которых без сильной любви нет подлинной жизни, земная любовь как озорная, так и сильная, трагическая становится главным предме­том изображения.

Ярким становится воплощение нового идеала прекрасного в живописи. Прекрасное – не просто отблеск божественного, как считали в Средние века, а единство божественного и природно­го в её гармоничности, соразмерности. «Сущностью красоты не может быть тело, ибо, если красота была бы телесной, она не

имела бы ничего общего с добродетелями души» – рассуждал М. Фичино. Соответственно, символами живописи Возрождения становятся портреты, например, кисти Леонардо да Винчи (1452–1519), Рафаэля (1483–1520), Микеланджело (1475–1564) и ряда других как воплощение индивидуальности и гуманизма, на которых и Богоматерь изображена как земная женщина в её идеальной, совершенной земной красоте; и все женщины пред­стают в своей безмятежной и величественной красоте.