Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уснувшие вёсны. Дневник поэта
.pdf
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
Тогда наша идея, пришедшая нам в головы, к сожалению, слишком поздно, не осуществилась из-за… осуществленной революции, отвлекшей людское внимание от
печатного художественного слова. Теперь же у меня нет
под руками ни всех книг Фофанова, ни – и это самое
главное – тонкого, интеллигентного издателя во вкусе
Пашуканиса. Поэтому «Звезды ясные», как думал я назвать эту книгу, не изданы до сих пор.
В чем главная сила, в чем же очарование фофановской
музы? Я думаю, прежде всего, в его лирике северной весны с ее белыми ночами, такими больными и призрачными, с ее утонченным целомудрием, с почти безуханными
ароматами, – прежде всего, думаю я. Ни у одного из русских поэтов нет того, что вы найдете у Фофанова относительно северной весны: ее души, ее aромата, повторяю,
почти недушистого, но такого пленительного своими
возможностями, что эта недушистость душистее всякого
яркого аромата, ибо в ней он только подразумевается, но
передан и запечатлен и именно в силу этого обстоятельства своей неопределенности насыщен истинным свойством благоухания точного, неприкрашаемого, не преувеличенного ничем. Вот это-то и есть, по-моему, отличительная черта его лирики, в этом-то и таится вся ее
душа – все ее непередаваемое обаяние, которое не подлежит никаким анализам, никакой формулировке. Его
импрессионизм можно постараться обозначить лишь
импрессионистическим способом.
В этом отношении весьма характерны многие из его
стихов, в особенности «Мелодия». Девять книг было выпущено им при жизни, две («Эфиры» и «Слезы и кры-
21
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
лья») остались в издательстве А.С. Суворина неизданными, да дома, в особом сундуке, мне пришлось видеть массу его рукописей, в том числе драму в стихах «Железное
время» (революция 1905 г.). Кому известна судьба этих
произведений, среди которых много выдающихся? Да и
кто заботится теперь об этом?..
Меньше всего Фофанову удавалась повествовательная форма, и его поэмы, как, например, «Поэтесса» или
«Барон Клакс», испещрены безвкуснейшими строками,
бессильными и аляповатыми, хотя справедливость требует заметить, что в этих неудачных произведениях, наряду со строками слабыми во всех отношениях, встречаются все же стихи достойные всяческого внимания
по своей изобразительности, остроумию, проникновенности. В его поэмах ярче всего сказалось его неумение,
возможно, нежелание работать над стихом. Я говорю
«нежелание», припоминая такой случай, когда одно
лицо в моем присутствии потребовало высказать ему
свои мнения по поводу его какого-то стихотворения.
Добавлю, что лицо это принадлежало к литературе и,
следовательно, судило не без примитивной компетенции. И надо было видеть гнев поэта, обрушенный им на
этого злополучного критика.
Сущность этого «разноса» сводилась к тому, что все
напечатанное Фофановым и подписанное его именем
разбору и суждению не подлежало. По этому поводу небезынтересно припомнить рассказ Леонида Афанасьева
об одном из его стихотворений в три строфы, предложенном им распространенной газете. Редактор забраковал первую строфу, оставив две другие, критик отверг
22
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
вторую, собрат-поэт обрушился на третью. Когда Леонид
Николаевич передавал мне этот случай, я хохотал до слез.
Хотя Фофанов принадлежал к плеяде поэтов пушкинской школы и декадентства сильно недолюбливал,
его талантом бывали заинтересованы и «левые». Бальмонт и Брюсов даже ездили знакомиться с ним в Гатчину. Последние годы Фофанова из-за его «недуга» все
покинули, и только трезвейший Леонид Афанасьев
остался верным ему до последнего часа. Фофанов очень
любил творчество Лохвицкой, и я неоднократно был
свидетелем его экстазов при чтении моем из нее. Поэтесса, не бывшая знакомой с ним, в свою очередь, видимо, ценила его дар и прислала ему однажды свой сборник с надписью, но жена поэта в припадке беспричинной ревности его уничтожила, и напоминание об этом
случае доставляло почившему искреннее огорчение.
Надсон, бывший современником Фофанова, вписал
как-то в альбом Марка Басанина строки, в которых говорилось, что, если бы он, Надсон, имел хотя бы одну
десятую дарования автора «Мелодии», он покорил бы
мир. Любил Фофанов и Голенищева-Кутузова, и Величко, и Владимира Лебедева, не переносил лишь определенно К.Р. и Веру Рудич.
Рассказывают эпизод, когда полковник П., принимая
у себя как-то Фофанова, желая его занять, не подозревая
его ненависти к Рудич, предложил его вниманию ее сборник. Поэт пришел в ярость, и, если бы хозяин вовремя не
уклонился, этот премированный сборник попал ему в
лицо. Про Фофанова складывались легенды, но большинству из них я верить не рекомендую. Я был знаком с ним
23
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
с 20 ноября 1907 года по день его кончины 17 мая 1911
года и за это время виделся с ним очень часто. Правда, в
моменты опьянения и невозможное делалось возможным, но, повторяю, большинство россказней про него –
ложь и вздор. Я же со своей стороны могу и должен сказать, что, несмотря на все свои – иногда и крупные – недостатки, как в творчестве, так и в жизни, Фофанов был
обаятельным, мягким, добрым, ласковым и сердечным человеком, очень нравственным, религиозным и даже застенчивым по-детски.
Он любил своих детей, в особенности Константина
(Олимпова впоследствии), а если не умел их воспитывать,
что же, он прав: он и не брался ведь за их воспитание. Кроме своей жены, как я имею основание утверждать, он не
знал ни одной женщины. Был ли счастлив поэт в семейной
жизни? Об этом нельзя даже говорить, так как, в сущности, несмотря на то что был женат по страстной любви и
имел девять человек детей, у него семейной жизни вовсе
не было, по крайней мере в те годы, когда мне выпало счастье знавать его лично, ибо жена его, подверженная тому
же недугу, каким страдал и он сам, иногда где-то пропадала по целым дням, а когда бывала дома, находилась почти
постоянно в невменяемом состоянии. За время своего супружества она побывала семь раз у Николая Чудотворца.
«Гостил» там однажды и сам Фофанов.
Многие спрашивают: кто на кого дурно повлиял? Не
отвечая прямо на этот вопрос, я укажу только, что пить
поэт начал с тринадцатилетнего возраста. Жена же его,
происходившая из вполне приличной – в общественном
смысле – морской семьи, окончившая Смольный инсти-
24
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
тут, пить начала спустя много лет после брака. Но без
предрасположения к чему-либо мы в это «что-либо» не
втягиваемся.
1923
Озеро Uljaste
Цветы неувядные
(Лирика Фофанова)
Я беру с полки книжку, одну из тех немногих, которые захватил с собою, уезжая из Петербурга в 1918
году на дачу в Тойла. Книжка издана в 1887 году Германом Гоппе. Ее название: «Стихотворения К.М. Фофанова (1880 1887 гг.)». Это – первая книга поэта. Издана
она в год моего появления на свет и в год смерти С.
Надсона – даты знаменательные… Фофанов писал семь
лет при жизни Надсона и был многим уже знаком до
своей первой книги. И не странно ли, посредственный
Надсон был божеством для молодежи, между тем как
более чем талантливый Фофанов для большинства оставался чуждым.
Надсоном зачитывались, учили его наизусть, всячески «уважали» и чествовали, его появления на эстраде
сопровождались овациями, «Литературный фонд», издававший в бесконечном количестве экземпляров его
единственную книгу, разбогател на ней, а Фофанова
почти не замечали. Я не говорю, конечно, о настоящих
немногих ценителях искусства – я имею в виду так называемую «большую» публику. Объясняется, однако,
все это очень просто: у Фофанова не было тенденции,
обязательной для русского поэта той эпохи. Надсон же,
писавший душещипательные элегии, насыщенные
гражданской скорбью и стереотипной лирикой обывателя, отвечал как раз запросам времени.
Я убеждался неоднократно, что рядовой читатель, к
сожалению, до сих пор плохо разбирается в вопросах
26
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
стиля, и это – после извержения такой поэтической
Этны, как Бальмонт, после офортов Брюсова и аллитерационной волшбы Сологуба!.. Немудрено, что в те времена, когда, прозевав Каролину Павлову, Баратынского
и Тютчева, русский читатель зачитывался Некрасовым
и Плещеевым, Надсон пришелся ему по вкусу и был
принят им целиком. Какое могло быть дело публике до
жалкого однообразия его размеров, вопиющего убожества затасканных глагольных рифм, маринованных метафор и консервированных эпитетов? Самое главное
было налицо: «тоска по иному»; все остальное не замечали, не хотели замечать и замечать не умели.
Здесь я делаю необходимую оговорку: воздавая Надсону глубокое уважение как человеку безукоризненной
честности и вполне сочувствуя его тяготению к иным
формам затхлой жизни его эпохи, я абсолютно не принимаю его как поэта, для ухода из этой самой затхлости
пользовавшегося затхлыми средствами в своем творчестве. Я не склонен и обвинять его за это, памятуя, что
его одаренность была весьма ограниченной и не позволяла ему заняться изысканиями иных средств. Я только
хочу констатировать прискорбный факт превознесения
малодостойного за счет достойного вполне. Повторяю,
я говорю только с точки зрения литературного, специального подхода, и ничего более.
Вот для этого-то я и достал с полки книжку Фофанова, современника Надсона, которого высоко ценил сам
Надсон, чтобы сделать несколько знаменательных из
нее выборок, могущих сказать сами за себя больше, нежели я стал бы пытаться прозой хвалить стихи! Но пре-
27
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
жде, чем сделать это, припомню, кстати, эпизод, происшедший в 1912 году в Москве за ужином после моего
концерта в «Эстетике». Присутствовавший на этом
ужине ныне покойный профессор С.А. Венгеров, говоря
о Надсоне, всячески его восхвалял и защищал от нападок моих и Валерия Брюсова, читавшего на моем вечере
стихи, мне посвященные.
«Понимаете ли, – говорил Венгеров, – что, читая Надсона, чувствуешь не только тоску, но и ужас…» Тогда
Брюсов саркастически заметил: «Если в темноте меня
схватят за горло, я тоже почувствую ужас. Следует ли, однако, что этот ужас художественного происхождения?..»
Ясно: если Надсон не был художником, то «ужас» его
был несколько иного порядка.
Я раскрываю томик Фофанова на первой странице,
украшенной его автографом. Дата – 23 мая 1908 года,
мыза Ивановка, на станции Пудость.
28
НА ПАМЯТЬ ИГОРЮ СЕВЕРЯНИНУ
Это в юности всё было,
Прежде я не так любил.
И одно мне изменило,
Я другому изменил.
Эти струны, эта книжка –
Грезы юности былой…
Но теперь амур-мальчишка
Стал и взрослый и седой.
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
Потому-то сердцу больно,
Вьюга веет на душе,
И следы любви невольно
Я ищу на пороше.
Той любви своей юности искал престарелый поэт, гостя у меня на даче, когда на нашей «изношенной земле»,
под «золотой лазурью», «весною, в Божьи именины, тебе
веселый праздник дан: в твоем саду цветут жасмины, в
твоем саду журчит фонтан», когда над «огненной урной
тюльпана» светит «молодая луна», когда
Весь заплакал сад зеленый,
Слезы смахивают клены
На подушки алых роз.
Порвана последней тучки
Легко-дымчатая ткань.
И в окно уносят ручки
Юной бабушкиной внучки
Орошенную герань…
Когда
Едва-едва забрезжило весной,
Навстречу вешних дней мы выставили рамы.
В соседней комнате несмелою рукой
Моя сестра разучивала гаммы.
Духами веяло с подержанных страниц, –
И усики свинцово-серой пыли
В лучах заката реяли и плыли,
Как бледный рой усталых танцовщиц…
29
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
И не хотелось ли поэту, вспоминавшему свою моло-
дость, заключенную в монастыре лет, сказать ей:
Быть может, тебя навестить я приду
Усталой признательной тенью
Весною, когда в монастырском саду
Запахнет миндальной сиренью?
Опечаленно вспоминает он дальше:
Тихо бредем мы четой молчаливой,
Сыростью дышат росистые кущи…
Пахнет укропом, и пахнет крапивой,
Влажные сумерки гуще и гуще…
…Верно, давно поджидает нас дома
Чай золотистый со свежею булкой.
Глупое счастье, а редким знакомо…
И не подумал ли он, смотря на осенеющий парк
Ивановки:
Полураздетая дуброва,
Полуувядшие цветы,
Вы навеваете мне снова
Меланхоличные мечты.
О музе прежних дней, о которой он сказал когда-то:
Увы, ей верить невозможно,
Но и не верить ей нельзя.
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]