Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уснувшие вёсны. Дневник поэта
.pdf
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
тянуть руку, чтобы срывать по желанию любую из ягод
горстями. На зеркале озера круглые плавучие острова с
ягодами, кустарниками и порыжевшим мхом. При ветре они передвигаются тихо и тяжко с места на место.
Мы наблюдаем, как щуки, выпрыгивая из воды, гоняются за окунями. Другой рыбы здесь нет, но окуни клюют
дружно. Однако и здесь крупных мы не вылавливаем.
Какой-то совсем особой благостью и сказочным очарованием веет от озера Кульп, и нам нравится всегда заходить на него мимоходом. Берега твердые, гористые, не
то что берега Рэк и Изана, куда буквально не подступиться – сплошная трясина, и где без лодки нечего делать.
Отдохнув, мы взбираемся на крутую гору, по самому
краю которой вьется пюхтицкая дорога, и идем по направлению монастыря. До него еще не близко верст
одиннадцать. Вскоре влево от нас, тоже внизу под горою,
появляется озеро Мэттас, тоже с плавучими островами,
но еще более узкое, с берегами капризных очертаний.
Оно безрыбно, и мы не останавливаемся около него. Попрежнему то вправо, то влево от нас стремятся бесчисленные тропинки, и по одной из них, круто свернув влево, мы направляемся к одному из самых рыбных озер
края озеру Ноот, соединенному речкой с озером Аилик,
прозрачным и небольшим.
Александр Мартынович, лесник, у которого мы вчера
ночевали, сидит на маленьком плоту саженях в пяти от
берега и ловит рыбу. «Как дела?» – спрашиваем у него.
«Окуней семь по фунту-по полтора выудил, а два линя
упустил», – отзывается он и вдруг смолкает, готовясь сделать подсечку. Леска наструнивается, удилище сгибается,
151
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
и линь фунтов семи отчаянно бьется и прыгает на плоту.
Лесник хватает его, сжимая рыбу меж коленями. Она выскальзывает, заливает ему брюки молокой, обрывает леску и бултыхает в воду. «Ну что ты скажешь, ведь третий
так уходит, – сокрушенно восклицает старик, качая головой, – а все оттого, что плот мал и скользок». Мы сочувственно смотрим на лесника, молча насаживая на свои
крючки приманку. Но с берега здесь трудно поймать более или менее крупную рыбу, держащуюся в отдалении.
Отсутствие лодки дает себя чувствовать. Но Ноот не соединено с Вазавере, и на него в нашей лодке с Изана не
попадешь. Держать же лодку на Ноот мы не решаемся:
озеро слишком отдалено от человеческого жилья и, следовательно, прельстительно для всяческого жулья. Не было
бы обидно, если бы браконьеры пользовались ею для рыбной ловли, – на здоровье. А то ведь, как показывал неоднократно прежний опыт, изрубят топорами да и утопят.
Озера раскинуты на много верст, леснику не усмотреть за всеми. Человек, где только может, везде старается проявить свою животную сущность. Ему даже приятно бравировать ею. Напакостит и исчезнет без следа. Вот
и люби людей после этого. Последнее, едва ли не единственное удовольствие отравят, – Бог им судья.
Начинает накрапывать дождь, рыба клюет вяло, и мы,
простясь с лесником, складываем свои удочки и, выйдя
на большую дорогу, быстро идем на ночлег в монастырь,
где так привлекательно всегда и отрадно. Влево тропинка
на большое озеро Акна, вправо – на еще большее озеро
Куртна, вот озеро Ахвен, вот Сэрг, вот Нин. Озера мелькают за озерами. Около каждого свое настроение, свой-
152
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
ственное ему только одному. Мы откликаемся на каждое
настроение, мы ощущаем каждое своеобразие. Для одной уже этой смены, собственно, нам приятно бродить
по лесам. Наконец лес кончается. Мы выходим на шоссе.
Вдали, на горе, верстах в трех, купола собора. В монастырь приходим ко всенощной. Пюхтицкий монастырь
основан бывшим ревельским (эстляндским) губернатором князем Шаховским.
4
У монастыря, около самой дороги, перед кладбищем,
дуб в два обхвата. Отец Иоанн Кронштадтский, неоднократно бывавший в Пюхтицком монастыре, определял
возраст дуба не менее чем в две тысячи лет Перед нами
монастырская ограда, по углам башенки в древнем стиле.
Через калитку запертых ворот мы попадаем во двор. Две
церкви и собор, построенный лет пятнадцать тому назад
на средства одного генерала из Москвы.
Собор – почти точная копия Успенского собора в
Москве. Конечно, в миниатюре. В настоящее время в монастыре девяносто монахинь. Все свободное время они
отдают огороду, вязанию теплых вещей, стаду, уборке
поля. Пожертвования совершенно почти прекратились,
поэтому своим трудом приходится им добывать себе
скудное пропитание. Длительны и утомительны монастырские богослужения, между обедней и всенощной
работают они на воздухе, вязать приходится по ночам.
Мы проходим мимо трапезной и по аллее направляемся к дому княгини Шаховской. Старая княгиня – ей
153
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
восемьдесят четыре года – до сих пор проживает здесь.
Старушка не утратила, несмотря на преклонный возраст,
ни умственной, ни телесной бодрости, только зрение ее
последние месяцы стало заметно слабеть. Муж ее, эстляндский губернатор, большой популярностью пользовался в губернии, и княгиня до сих пор часто видит к себе
знаки внимания от местных крестьян. Ежегодно в день
ее рождения местный оркестр, составленный из православных эстонцев, приходит будить ее по утрам.
Монастырю уже тридцать шесть лет. Первая из церквей выстроена лютеранином, которому явилась Пюхтицкая Божия Матерь на дуб, о котором я рассказал выше.
От домика княгини, тоже расположенного на горе, открывается красивый вид на окрестные леса и поля. Вдали
синеет самое большое озеро округа Вирумаа – озеро
Конзо. Кончается всенощная, умолкает прекрасный хор
монахинь, мы идем спать.
Рано утром, направляясь домой, мы навещаем озеро
Конзо. На берегу живет местный лесник, у которого две
лодки. Долго ездим мы по безмятежной влаге, то здесь,
то там закидывая удочки. В клевные дни в этом озере
можно поймать на раковую шейку окуней по два-три
фунта. Идут они и на дорожку. Щуки достигают здесь
очень крупных размеров. Другой рыбы нет. Вид с озера
на монастырь еще красивее, чем от монастыря на озеро.
Сосны и ели с трех сторон обрамляют воду. Вдали тают
монастырские звоны.
На обратном пути, проходя мимо нашего озера Изана, мы заходим отдохнуть к Александру Мартыновичу;
он, как и всегда, вспоминает разные случаи из своей дол-
154
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
голетней рыболовной практики. «С каждым годом все
меньше и меньше рыбы в озерах становится, – говорит
он, разливая чай по стаканам, – а было ведь время, когда
озерные воды изобиловали ею. Однажды в Изана я поймал плотву в четыре фунта, в Пиен такого же окуня. А
сколько щук переловил я!» Он показывает нам громадную щучью челюсть, достав ее со шкапа. «Эта щука весила более полпуда. И таких было много».
Мы рассказываем ему в свою очередь, как недавно
один старый рыболов уверял нас, что лет семь назад поймал в озере Нымэ окуня в… двадцать фунтов. Старый лесник негодует: «Ведь как врет человек! И не совестно ему?
Да таких окуней и не бывает вовсе. Я слышал, что более
пяти фунтов они не достигают».
Мина Ивановна, его жена, наливает нам на прощанье
по рюмке медовой наливки. Ирис иронически называет
ее «медянкой». «Внутренний ужал», – поясняет она, смеясь. Около часа ночи мы возвращаемся домой Тойла
встречает нас теплым, но таким живящим воздухом
моря. После озерных туманов и пронизывающей сырости так отрадно вбирать в легкие морской воздух. Тяжелое утомление дает себя чувствовать. «Из-за такого улова
не стоило ходить так далеко», – высказываем мы вслух
свои мысли. Но проходит дня три-четыре, мы основательно отдохнули и начинаем снова мечтать о следующем походе, ибо не рыба одна манит нас к себе – влекут
нас наши очаровательные леса и озера,
1927
Тойла
155
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
5
Пользуясь осенним разливом рек, мы хотим сегодня
проехать в лодке по мелкой и узкой в летние месяцы
Вазавере из озера Изана в озеро Куртна. Расстояние
между ними верст десять, но путь сопряжен с большими затруднениями, так как через речку перекинуто
много бревен и мостиков, под которыми в лодке не
проедешь и через которые приходится ее перетаскивать, часто перепиливать бревна. Мы запаслись пилойдвухручкой и длинной веревкой. Удобно разместившись в лодке, мы въезжаем из озера в речку, но вскоре
же наталкиваемся на первое препятствие: большой сосновый пень с массой корней лежит как раз посередине речки, бегущая встречно нам вода, задержанная в
своем стремлении этой препоной, ударяется в него и,
разрезанная им надвое, переливается с шумом, вспененная, по его корням, и весь этот пень напоминает
нам гигантского паука.
Волей-неволей мы выходим из лодки, я берусь за веревку, привязанную к средней скамье, и иду, волоком за
собою таща лодку. Мне помогает Николай Николаевич,
старый фабрикант, частый мой спутник. «Дядя Саша»
направляет путь лодки веслом, идя за нами. Препятствие преодолено, мы можем вновь сесть в лодку и
плыть до следующего, которое не заставляет себя долго
ожидать: вскоре лодка начинает килем задевать за дно,
и нам снова приходится с неохотой покинуть ее, изображая из себя волжских бурлаков. Саженей через
двадцать мель кончается, и мы вновь плывем вверх по
156
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
печке, упираясь в дно веслами, так как узость ее не позволяет грести. Таким образом, то вылезая, то вновь влезая бесчисленное множество раз, мы медленно продвигаемся вперед. По обе стороны от нас высится старый и
густой елово-сосновый лес. Речка – водяная алдея. Теплый ноябрьский день. Пасмурный.
Мы выехали в десять часов утра. Теперь уже более
полдня, а мы за это время успели проехать не более двух
верст от Изана. А вот вдали виднеется и мостик, ведущий к леснику. Добравшись до мостика, мы перетаскиваем общими усилиями через него лодку и идем обедать к лесным друзьям нашим. Рассказываем им о своем путешествии, и они удивляются нашей причуде– плыть
в лодке по несудоходной реке. Для них это совершенно
непонятное удовольствие, а главное, что в этом нет никакой пользы. «Блаженная затея», – думают их глаза,
благодушно посмеиваясь над нами.
Хороший деревенский обед быстро подкрепляет нас,
мы наскоро выпиваем по стакану чая и спешим к мостику продолжать прерванный путь: уже второй час
дня, и надо спешить до темноты попасть к цели путешествия. За мостом речка сразу же расширяется и углубляется, и теперь мы беремся за весла, поочередно гребя ими. Извилистые повороты таят красивейшие уголки. Подбадривает и очаровывает мысль, что никто
никогда в глуши этой безлюдной, по реке этой зачарованной, не ездил в лодке, ни на плоту. «Мы первые», –
вторят мне мои спутники.
Внезапно перед нами за крутым поворотом реки возникает узкий продолговатый островок. Мы направляем
157
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
наше суденышко в правый рукав и наталкиваемся на
мель. Даем задний ход и пробуем проскочить левым проливом. Глубоко. Лодка идет легко и вдруг наскакивает на
старую березу, переброшенную через пролив под самой
поверхностью. Одновременно мы с дядей Сашей вылезаем с двух бортов в разные стороны и обосновываемся на
еле покрытой водой березе.
«Идите, Николай Николаевич, на корму», – командуем мы, берясь за борта и перетаскивая лодку через, березу. Лодка до половины въезжает, вернее, влезает на
скользкое мокрое дерево. Николай Николаевич переходит на нос, нос садится под его тяжестью, и кораблик
наш соскальзывает в речку. В это время береза, не выдержав нашей тяжести, переламывается под нами, и мы с
«дядей Сашей» внезапно окунаемся в воду, инстинктивно и очень быстро, к счастью, схватясь за борта Все это
происходит так молниеносно, что мы не успеваем даже
вымокнуть как следует (глупейшее выражение, ибо мокнуть вовсе не следует!). Со смехом мы вскакиваем одновременно с разных бортов в лодку, с удвоенной энергией
и неослабеваемым интересом плывя все выше и выше
туда, за бесчисленные живописные изгибы, за одним из
которых где-нибудь скрывается же влекущее нас к себе
озеро Куртна!
Влево, саженях в пяти от речки, поблескивает, как
всегда, грустно и нежно хорошо нам знакомое озеро Рэк,
куда из речки ведет проток, по которому можно не проехать в лодке. Но мы не останавливаемся здесь и не въезжаем в озеро, хотя нам и очень хотелось бы сделать это.
Надвигающаяся темень заставляет нас приналечь на вес-
158
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
ла. Лодка идет полным ходом. Река все шире и шире.
Здесь уже почти нет преграждений в виде мостов и деревьев. Пусть свободен, заманчив и таинственен, Мы знаем,
что речка изобилует рыбой, но темная вода ее осенью
безмолвна и мертва. Ни одного всплеска не слышит настороженный слух. Куда делись вы, все щуки и окуни?
Спите? Отдыхайте, друзья, и простите, что мы тревожим
ваш сон, вы, никогда не слыхавшие шума весел.
Вечереет. Тьма все гуще и гуще. Вскоре плыть уже невозможно, тем более что вновь начинают попадаться
препятствия, борьба с которыми во тьме гораздо сложнее. Но что это? Влево от нас серебреет какое-то озеро.
Снова влево. Как и Рэк. Неужели это озеро Пан? Разве
же мы его еще не миновали? Вот и проток в него. Я круто
поворачиваю руль, мы вплываем в проток, и вскоре изпод нависших ветвей, затемняющих дорогу, попадаем на
сталь водного простора. Здесь немного светлее.
«Да это только еще Пан», – говорю я, направляя лодку к берегу. Мы поднимаемся на горку. Дом дровосека
погружен во тьму. Ощупью пробираясь меж сосен, мы
находим его и стучим. Пять часов вечера, но старик уже
спит одном белье; он открывает нам дверь. На кухне нестерпимая жара и духота. Мы снимаем мокрые сапоги,
носки и брюки, развешивая их у плиты. Через четверть
часа все высыхает до сухости. Пьем чай, закусываем. «Ночуйте у меня», – говорит старик. Но на это мы не можем
решиться: пугает удушающая жара.
Мы с улыбкой переглядываемся, поручаем дровосеку
смотреть за лодкой и, надев на себя высушенное платье,
идем лесными тропками, дорогами при свете карман-
159
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
ных электрических фонариков ночевать в Пюхтицкий
монастырь, туда на юг, за 15 верст. И конечно, это приятнее и легче, чем спать в душной и низкой избе.
1927
Двинск
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]