Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уснувшие вёсны. Дневник поэта
.pdf
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
явшим у подъезда на часах, было строжайше приказано
никого без генерала не впускать в особняк. И однако, несмотря на столь радикально принятые меры, генерал, однажды возвратясь в неурочный час, застал у себя в квартире молодого человека, бывшего офицера русской армии, весело разговаривавшего с его женой.
Она нисколько не растерялась и демонстративно
представила гостя хозяину дома. Генерал же, не подавая руки посетителю, придя в ярость, велел денщику
позвать нескольких солдат, вывести злополучного гостя
во двор и там жестоко избить его прикладами. После
такой расправы несчастный более двух месяцев пролегал в больнице, а возмущенная жена, каким-то чудом
избежавшая генеральского гнева, уехала к родным и
якобы поместила в одной из газет письмо, в котором
выражала свою любовь и сочувствие пострадавшему
поклоннику и негодование мужу. Генерал, успокоившись, не знал, как лучше замять всю эту пренеприятную историю, и не предпринимал ничего к водворению в свой дом разгневанной супруги. Она же ежедневно навещала избитого в госпитале и обещала ему,
когда он поправится, поселиться с ним вместе, разведясь с мужем.
Время шло, больной выздоровел и стал подыскивать
уютную квартирку, а найдя ее, любовно и продуманно
мебилировать. А когда все было готово и оставалось только въехать в новое жилище и начать новую жизнь, легкомысленная и злая кокетка неожиданно вернулась к
мужу, примирившись с ним, пустив в ход все свои чары,
и оставила нового возлюбленного, что называется, с но-
171
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
сом… А спустя месяц официально развелась с мужем,
став невестой уже румына-майора.
Для более полной характеристики этой женщины
мой знакомый бессарабец рассказал мне один случай,
когда как-то в ресторане зашла речь о женских слезах и
когда эта милая особа предложила одному адвокату – на
крупное пари – намочить – и добросовестно! – весь платочек беспричинными слезами. И тут же в разгар шуток
и веселья, вдруг горько расплакалась, да так реально, что
собеседники не на шутку струхнули и ей посочувствовали, давали валерьянку и не знали, как успокоить. Она же
как внезапно разрыдалась, так же скоро и успокоилась,
стала беззаботно смеяться и показала платок, насквозь
промоченный слезами. «Женские слезы, – глумливо пояснила она одураченному обществу, – ровно ничего не
стоят и ровно ничего не доказывают. Я могу, например,
плакать в любой час дня и ночи и горжусь этим своим
умением».
«Так вот какова моя поклонница, это становится уже
интересно», – заметил я помещику и, поблагодарив его
за исчерпывающую характеристику, с удвоенным удовольствием направился к ней в отель.
4
Пережив 28 марта 1934 года довольно сильное землетрясение, дав вечер стихов при безвозмездном, дружеском участии неоднократно воспетой мною Л.Я. Липковской, жившей в тот год в столице Румынии со своим молодым мужем-датчанином Свэном, распростившись со
172
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
всеми своими многочисленными друзьями, в том числе с
Еленой Ивановной Арцыбашевой, вдовой писателя, и
златокудрой красавицей-поэтессой и меценаткой Ольгой Мими-Вноровской, издавшей мой «Рояль Леандра»,
я на Страстной неделе вернулся в патриархальный, не по
заслугам проклятый Пушкиным наивно-уютный Кишинев, к себе на «страду Бритиану», где мы с Ирис занимали прелестный особнячок в тенистом саду у одной моей
радушной и верной почитательницы, на голову выше
меня самого ростом, дородной и картинно-красивой, обладательницы драматического сопрано громадного, как
и вся она, диапазона.
В Кишиневе уже весна была в полном разгаре, и золотое ананасное солнце заставило всех давным-давно позабыть про пальто. Гуляя в вечерние часы по длинной – до
трех километров – и широкой Александровской улице
со своей неизменной спутницей, тоже местной поэтессой и кабаретной певицей, стройной и высокой брюнеткой с синим отливом в волосах, барышней-полькой, самозабвенно читавшей мне вслух во время наших бесконечных прогулок свои очень слабые, но и очень нежные
стихи, вдохновляемый пламенной южной весной и близостью грациозной и изящно-жеманной Виктории, я
вскоре окончательно позабыл свою бухарестскую генеральшу, и наши прогулки с нею по совсем старинной
Calea <нрзб.>, и темы наших разговоров, и ее саму, женщину, так сказать, из разряда роковых.
И по правде сказать, я был несколько раздосадован,
когда однажды утром раздался звонок, и Ирис, открывшая дверь, сообщила мне, что меня желает видеть «та
173
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
дама, ну как ее там… из Бухареста…». Я просил ее зайти
к нам, но она от этого уклонилась и предложила мне
пройтись с ней по улице, желая что-то сказать, ну, конечно же что-то «нужное и важное». Я взял шляпу, мы
вышли за ограду. И только тут я обратил внимание на
одно странное обстоятельство: шагах в двух-трех за
нами следовал какой-то солдат, который, как я потом
припомнил, стоял у нас в саду около крыльца, пока я
разговаривал со своей гостьей.
«Что это значит, – спросил я у нее, – и почему он неотступно идет за нами?» – «Не правда ли, возмутительно? – заметила она. – Но тут, к сожалению, ничего не
поделаешь: мой жених, зная, что я перед Бендерами заеду в Кишинев и, следовательно, увижусь с Вами, приставил ко мне этого телохранителя (этому слову она придала некий острый оттенок) и велел не оставлять меня ни
на минуту и всюду следовать за мной самого моего имения. Вот что делает глупая мужская ревность, – с непритворным вздохом закончила она. – И еще говорят о женском равноправии, эмансипации женщин! На самом же
деле мы всегда зависимы, всегда угнетены и обезличены».
Смотря на нее и все время помня слова ее родственника, я ожидал, что вот-вот она вынет из сумочки платочек и добросовестно наплачет его, увлажнит неисчерпаемым запасом дежурных слез, но она почему-то предпочла в этот раз слезам смех и, видимо, вовсе, в сущности, не
шокированная присутствием конвоира стала беззаботно
смеяться и болтать всякий вздор, эта разведенная генеральша, этот магистр филологии, эта разнузданная истеричка с явно садистским уклоном. «По крайней мере,
174
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
скажите ему, чтобы он шел на почтительном от нас отдалении», – посоветовал я, начиная уже раздражаться.
Она сказала ему несколько слов по-румынски. Солдат
осклабился и слегка отстал.
«Зайдемте в кафе Земфиреску», – предложил я, думая, что наш конвой останется у входа и не осмелится
компрометировать нас в помещении. Мы зашли, присели к столику и заказали по большому бокалу вермута.
И… можете представить мое изумление: солдатик вошел вместе с нами и остановился в двух шагах от нас –
«встал на часы»!.. Мне оставалось только предложить и
ему вина! Из элементарной учтивости. Но он, поблагодарив, покачал отрицательно головою. Публика недоуменно нас разглядывала. Вскоре, к моему большому облегчению, генеральша заторопилась на автобус, еще раз
пригласив меня через день приехать к ней в гости. «Если
Вы не приедете, Вы смертельно меня оскорбите, запомните это, о, мое божество!» И я… смертельно ее оскорбил – остался, конечно, в Кишиневе.
5
Церковные колокола разудало-мощно и так взволнованно-благочестиво отзвонили жизнерадостную и полнотонно расцветшую Пасху. Мы с Викторией, рука об руку,
быстро шли по Александровской. Экспансивная южная
толпа, шумливая и смеющаяся, совершала свое праздничное гуляние. Вдруг нам встретилась генеральша. «Хорош! – закричала „светская дама“ на всю улицу. – Хорош,
нечего сказать! И это – моя облюбованная мечта! И
175
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
это – мое божество! Обмануть мои лучшие ожидания –
не приехать к женщине, так безумно его ожидавшей!
Променять меня на какую-то кабацкую певичку! Я ненавижу Вас, слышите ли, ненавижу! Вы – гадкий, плохой,
коварный человек. И эта девчонка смеет так нежно прижиматься к Вам, противная. Боже мой! Где Ваш вкус, где
Ваш художественный вкус? О, как я наказана за свою доверчивость!» Вокруг начали останавливаться прохожие.
Виктория презрительно улыбалась, смотря на бушевавшую даму с великолепным высокомерием. Я с удивлением, отчасти с любопытством выслушивал и рассматривал
ее, не вставляя ни слова. Мне было одновременно смешно, неловко и жгуче за нее стыдно.
Наконец Виктория очень просто и находчиво закончила всю эту нелепую сцену. «Не находишь ли ты, – спокойно отчеканила она, – что эта комедия становится скучной?
Эта дама, видимо, спутала тебя с кем-либо: она разговаривает с тобою, как с самцом, позабыв, очевидно, о твоем
сане. Хотя я и кабаретная певичка, но мое отношение к
искусству, ей-богу же, благоговейнее, чем у окончивших
университет спермически насыщенных отставных генеральш!» И взяв меня под руку, смерив с ног до головы в
растерянности онемевшую даму, Виктория (увы, теперь
уже покойная!) увлекла меня за пределы вечернего города – в степь, в луну, в любовь…
1 марта 1940
Narua-Jesuu.
Рассказ моего знакомого
Одна наша очаровательная знакомая, обладательница не менее очаровательного автомобиля, как-то поинтересовалась узнать, почему N. так редко бывает в Ревеле, чем лишает ее большого удовольствия проводить совместно время. Вот что поведал ей N.:
– Я живу, как вам известно, в семи часах езды от столицы, в глухой деревушке. Ближайшая железнодорожная станция – в девяти верстах. Живу там потому, что
люблю деревню, люблю с детства, да и дешевле жить в
глуши, это бесспорно. Ежемесячно одно учреждение выдает мне прожиточный минимум в память моих былых
заслуг. Этот «минимум» я называю пенсией. Жалованье
платят за настоящее, пенсию – за прошлое… Поэтому я
обозначаю эту сумму именно таким определением.
Что представляю я из себя в настоящем? Человека не
сумевшего вовремя умереть. Не больше. Однако не в
этом дело. Дело в том, что, чтобы получить эту пенсию,
я должен раз в месяц за нею ездить в Ревель, иначе не
получишь. И не потому, чтобы в нашей местности не
было почтового отделения. Оно существует, причем работает превосходно. Не было случая, кажется, чтобы
пропала хотя бы открытка. Почтмейстер – человек
пунктуальный, добросовестный. Вся беда в том, что, по
нашей чудесной русской пословице, с глаз долой – из
сердца вон.
Так в данном случае и со мною. Не напомнишь – не
получишь. Не получишь – не поешь. А у меня семья. На
письма не отвечают: времени, вероятно, не имеют. А
177
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
приедешь – изумятся, но дадут. Да еще приговаривают:
«Напрасно беспокоились, лучше черкнули бы нам открыточку – мигом выслали бы вам». Изумишься в свою
очередь, попробуешь вставить, что писал, дескать, не отвечаете. Не слушают, свое говорят. Теперь дальше.
Дорога до Ревеля – я говорю про поезд – стоит 250
марок, а на эти деньги мы с семьею два с половиной дня
живы. Столько же обратно. В результате пять дней из
месяца вычеркнуты, ибо пенсия предусмотрена ровно
на тридцать, а не на тридцать пять дней; в месяце же, к
несчастью, их не меньше тридцати. Разве только один
февраль на сутки покороче. Таким образом, пять дней в
месяц – форменный голод. Ну да ладно, как-нибудь перебьемся летом: грибов насобираем, окуньков наловим.
Зимою хуже значительно.
Как я уже сказал выше, до станции от деревни девять
верст. Естественно, что «делать» их приходится пешком,
так как лошадки у нас кусаются. Такая уж, знаете ли, порода лошадей распространена в наших краях. Кусаются,
да и все тут, причем норовят укусить именно таких бедняков, как я. Богатым их укусы не опасны. Если бы я стал
при своих путешествиях на станцию и обратно пользоваться этими скверными животными, нам с семьею пришлось бы поголодать еще дней пять в месяц. Итого – десять. Согласитесь, что это было бы немного вредно для
здоровья. А так как оно у нас не ахти какое, приходится
его по возможности беречь, тем более, что и двадцать
пять дней-то в месяц мы питаемся, что называется, впроголодь, ибо наш минимум поистине минимален и ни о
каких разносолах даже грезить не приходится.
178
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
В хорошую погоду пройтись десяток верст беда небольшая. Получается даже что-то вроде маленькой
прогулки. Одно удовольствие… Но осенью – в грязь, в
темноту, в дождь! Бр-р! Представляете ли вы, очаровательная горожанка в собственном автомобиле, что такое наша деревенская распутица? Дороги наши, очень
приличные и укатанные, при малейшем дожде превращаются в нечто невообразимое. Но если дождь, что называется, из ведра и идет он несколько дней подряд,
невообразимость превращается просто-таки в ничто, в
ноль, ибо дорог фактически не существует вовсе, полнейшее бездорожье, месиво какое-то сплошное. Ни серединки сухой, ни краюшки. Сплошь водяная грязь,
полуаршинные выбоины, наполненные грязно-молочного цвета бурдою, напоминающею по цвету и густоте
корм для свиней.
И вот по такому беспутному пути приходится идти
девять верст. И почти всегда во тьме кромешной, так как
поезда проходят мимо нашей станции всегда ночью. На
шаг перед собою вы ничего не увидите. Выбирать место
посуше безнадежно: ничего не видно, да его и нет. Поэтому приходится двигаться наудалую, напролом. Надо ли
пояснять, во что превращается путник при таких милых
условиях передвижения? На нем нет сухого места. Пальто, брюки, пиджак, даже белье можно выжимать. Ботинки превращаются в тесто. Подметки отстают. Вода вливается во все щели. С размаха нога проваливается в выбоину с шумом, напоминающим всплеск восьмифунтовой
щуки. Холодная, липкая, грязная ванна за ванной. Ноги
начинают стыть.
179
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
В таком виде являетесь на станцию, ждете час-другой
поезда, садитесь в него, напоминая собою вынутого из
воды тюленя. Пассажиры в страхе мечутся от вас, а вы,
дрожа всем телом и не попадая зубом на зуб, едете в
«дивном» настроении и наряде в столицу, куда и прибываете через семь часов в полубольном, в полупомешанном от кошмарной дороги и бессонной ночи состоянии.
Получаете свой «минимум» и мгновенно же, с первым
поездом, несетесь назад, вступая в новую фазу ужаса, физического и морального страдания.
И вы еще спрашиваете, почему редко я езжу в город?! – почти возмущенно заключил мой знакомый свое
повествование.
Очаровательная барынька села поудобнее на софе, затянулась тонкой папиросой и, щуря глаза, спросила меня
не без кокетства:
– Воображаю, как бы вы чувствовали в его положении?
Но я решительно переменил тему.
1925
Тойла
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]