Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уснувшие вёсны. Дневник поэта
.pdf
В лодке по Россони
Из окна моего кабинета сияет осенняя Нарова, раздольная и стремительная. Все более светлеет с каждым
днем, и, возможно, на днях пойдет «шорох», как называют здесь первые крупные льдинки, тщетно пытающиеся
стать уже настоящим зимним льдом. Надо пользоваться
последними погожими днями, солнечными, лазурно-небесными, дивно-студеными и веселяще-прозрачными,
хочется – и это так безудержно! – сесть в легкую и
устремляющуюся в дали лодку и плыть в ней по глубокой
и по-осеннему сонной Россони, впадающей в Нарову как
раз против моих выходивших на восток окон.
Мы берем бело-синие весла, мы спускаемся к пристаньке, садимся в бело-синюю нашу «Дрину», названную так в честь ни с одной речкой не сравнимой малахитовой босанской реки, и, переплыв Нарову, скользим по
водам ее дочери, извилистой и живописно-бережной.
Правый берег в соснах и елях, левый – в рощах и лугах.
Безмолвие, безлюдье, почти ни одной встречи. Упоительно грести в студеный, бодрящий день, когда сам одет легко, но тепло, когда на руках рукавички и когда ежевзмашно сознаешь, что плыть тебе не 10–15 минут, а
часа четыре!
А вот уже и Соловьиный остров, с его уютно интимными зарослями и густо-красной калиной у самой воды,
и сразу за ним два соседствующие поселка: направо –
село Вейкюла, налево – деревня Саркуль. Знакомые места… Еще бы! Весь прошлый год мы провели в Саркуле,
деревне небольшой, но прелестной. Она между Россонью
181
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
и Финским заливом. Всего три четверти километра отделяют речную от морской воды.
Вот уже возникает заброшенное в соснах гористое
Саркульское кладбище, рядом с ним вплотную, три необхватных тополя перед домом приятельствующего сo
мною вдумчивого и ласкового сапожника Отто Денисовича, рядом вишневый сад «дяди Василия», девятидесятилетнего ветерана российского флота, вот резная часовенка – одним словом, вот он весь милый, радушный
Саркуль, сегодня такой просолнечный и влекущий в себя.
Мы сворачиваем в бухточку с узким и мелким проходом
и пристаем к берегу, так много говорящему душе… Причаливаем лодку, взбегаем на горку, и навстречу к нам выходит из избы в окно завидевший нас ее хозяин.
Грустные глаза его выражают искреннюю обрадованность, и нам это приятно, и это нас трогает: немудрено –
свои ведь приехали, не чужие… «Светлый день», – говорим мы ему, крепко и дружески пожимая руку. Смеясь
и оживленно разговаривая, входим в избу с таким обвораживающим глаз видом на раздолье речное и луга противоположного берега, приветствуя его жену и бледную,
тонкую и нервную Манечку. Впрочем, они и все бледные,
члены этой семьи, какие-то утонченно-обреченные. Мы
не были здесь больше недели, когда они, будучи на базаре
в Нарва-Иезу, заходили к нам погреться и попить чайку,
поэтому у нас столько новых тем, столько вопросов,
столько впечатлений.
Незаметно бежит время среди живых, примитивных,
далеких культуре и, следовательно, незлобивых и облагороженных людей в лучшем смысле этого понятия. Река
182
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
чарует через окно, у которого меня поят чаем, и наконец
я заставляю себя охотно и неохотно подняться: и здесь
хорошо, и дальний путь влечет, такой знакомый и нагребленный, вечно что-то сулящий, редко в посулах обманывающий, такой интересный, молодой, новый!
Выплываем «на простор речной волны» и поднимаемся вновь все выше и выше, за противоречивые друг другу
извивы, за мечтательные, зачарованные затоны и спирально-крутящиеся, неторопливо и как бы гадаючи, омуты. А солнце все выше, и воздух все мягче. «Старая» речка
вливается в Россонь… Не завернуть ли в нее, заманивающую в Тихое озеро? До него всего полтора километра.
Можно проплыть по узкой по ней, въехать в озеро после
округлого поворота и вдоль нагорно-хвойного берега,
«взяв» все озеро, пристать у гостеприимного хутора веселоглазого Оскара, с которым тоже не виделись «целую
вечность» – больше месяца… Но нет, мы не свернем, пожалуй, сегодня туда – прельстительнее плыть, думается,
прямо: вдали забежевели уже отвесные песчаные берега
Кагеля, все в лесах неприкосновенных, и они, эти лесистые, как бы необитаемые берега, так прекрасны своей
совершенно безлюдной красотой, что так и тянут к себе,
так и влекут неотразимо, а потому «плыви, мой челн, по
воле волн!..».
Река делает подкову, и вместе с нею делает подкову
этот изумительный, весь какой-то заколдованный берег;
плывем совсем под ним: чтобы видеть его вершину, нужно резко откидывать голову. Взмахи весел… Сто? Двести?
Может быть, тысяча?.. Мы причаливаем, карабкаемся, поминутно срываясь и утопая в оползающем песке, к выше-
183
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
стоящим соснам, и какой вид оттуда, какое очарование!
Внизу, под нами, совсем маленькая опустошенная «Дрина», – неужели в этой скорлупке приплыли мы сюда?
Посидим здесь, свесив ноги с обрыва, не будем никуда
торопиться. Запечатлевайте, глаза, всю эту красоту: до весны вы ее не увидите, зимою она станет иною, ибо ее главная, основная прелесть – в этой свободной, нескованной
еще льдом воде. Сколько раз мы бывали здесь каждое лето
– ловили крупных подлещиков и окуней под песчаными
оползнями, устраивали многолюдные, красоте и поэзии
посвященные пикники, собирали в лесу этом белые грибы
и горькушки, лакомились черникой и гоноболем, и вот не
надоедают же эти места, не вызывают, как зачастую города, чувства безнадежности и смертельной скуки, чувства
ужаса и отчаяния, мертвящего душу человеческую. Здесь
все и всегда насыщено мечтою, благостью, верою в жизнь,
добро и справедливость, во все то возвышенное и, увы, безвозвратно утерянное, что свойственно городам, преимущественно большим городам.
Вечная любовь, и вечная слава, и вечная жизнь благочестивой и мудрой бессловесной Природы, и да охранят ее
Небеса от прикосновения с ней людей большого города.
Пусть и впредь посещают ее, в особенности этот мой Кагель излюбленный, грибы и ягоды, птицы и рыбы, муравьи
и стрекозы, сапожник Отто Денисович, почти столетний
«дядя Василий», веселоглазый художник Оскар и я, скорбный и оскорбленный намечающимися путями взбесившегося человечества поэт, плоть от плоти и кровь от крови
кагельской пичужки и деревенского сапожника!..
В ялике по морю
Уже восемь лет я мечтал приобрести себе лодку. Мне
как рыболову она была совершенно необходима; мне же
как лирическому поэту, разумеется, не хватало на это
средств. Поэтому полученные в дар от одного «искусствика» двадцать долларов я, отложив все остальные,
весьма насущные, надобности, решил прежде всего осуществить на них одну из своих почти неосуществимых
для прославленного поэта мечту – купить безотлагательно наидешевейший для рядового гражданина и наидорожайший для лирика ялик.
Попросив своего знакомого инженера-электротехника сопутствовать мне в поездке по покупке и выторговывании лодки – последнему поэты никак научиться
не могут, – я выехал с ним рано утром в поезде на Нарву. Нарва от нашей пятая остановка, и поезд идет немногим более часа. До станции восемь верст, которые
мы прошли, конечно, в видах экономии пешком.
Спутник мой не менее ярый рыболов, чем я сам, и
покупка лодки весьма его заинтересовала. С вокзала мы
прямым путем направились к пристани на реке Нарове.
Кончался май. Деревья были в полном расцвете. Светило
весеннее солнце. У пристани, под крутым багровым обрывом, стоял под парами пароход «Павел», готовившийся к отходу в Гунгербург.
Две крепости – Ивангородская и Шведская, – расположенные по обоим берегам реки одна против другой, взносили свои башни в синее весеннее небо. Красива старая Нарва! Темный общественный сад, висящий
185
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
над рекой, по вечерам кишащий гуляющей публикой,
днем был совершенно пуст, и, проходя по его аллеям, ведущим к пристани, мы встретили одного из моих знакомых, седоусого Ивана Ивановича Ч., прогуливающегося
перед завтраком в небрежно накинутом на плечи плаще. На голове его была мягкая фетровая шляпа.
Мы сообщили ему о цели своей поездки, прося совета, где можно дешевле и лучше приобрести лодку.
«Да тут же внизу, у пристани, – воскликнул он оживленно. – Мой приятель как раз вчера поручил мне продать совершенно новую шлюпку. Он заказал ее для своих топей, ему прислали ее мужички с верховий, да он
забраковал ее: нашел слишком большой и плоской.
Пойдем осмотрим».
На песчаном берегу дном вверх лежала желтая неуклюжая лодка. Мы попробовали ее приподнять – ни с
места. «Но ведь это целая баржа», – сказал инженер неодобрительно. Я вполне согласился с ним. «Как хотите, –
заметил Иван Иванович, – не неволю. Одно только могу
сказать: лодка новая, крепкая, основательная. Да и цена
сходная: десять долларов». Но мы категорически отказались от этого «броненосца береговой обороны». Иван
Иванович заторопился: «Пора в Русское собрание: адмиральский час часы в желудке показывают. Идем вместе?» – «Нет, мы сначала все устроим», – отказались мы,
и бывший малиновый стрелок Его Величества величественно зашагал в гору.
У пристани стояло яликов пятнадцать. Были они все
как братья родные: красно-бело-синие, в меру длинные,
186
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
в меру узкие, нумерованные, с креслами на корме. Легкие лодочки, приятные для глаза.
– Вот один из таких и взять бы, – сказал я. – Что вы
на это скажете?
– Идеальный тип лодки, – согласился инженер.
Худенькая барышня, сидя в одном из яликов, читала
книжку.
– Продаете? – спросили мы у нее.
– Нет, – улыбнулась она, – напрокат даем.
– А вы продайте, – уговаривал ее инженер, – у вас их
много ведь, а нам и одной хватит.
– Вот папа идет, поговорите с ним, – указала барыш-
ня на подходившего картузника.
– Лодочку хотца? На часок или на день? – заулыбался
он издали.
– В собственность, – пояснили мы.
– Не продажные они у меня, господа хорошие, для
себя надобны.
– Уступите одну, куда вам такую уйму?
– Одну, говорите? А и впрямь, одну, куда ни шло, по-
жалуй, уступлю.
– Цена?
– Не дороже денег. Давайте десять «ковриков».
– Хотите пять?
Сторговались за семь. Ковриками зовут здесь эстонские тысячи старого выпуска. Семь ковриков равняется
двадцати долларам, немногим меньше – на доллар.
– Который же номер желаете? Выбирайте любой.
– Да давай поновее, – попросили мы.
187
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
– Тогда берите тринадцатый, – посоветовал купец, –
вторую только весну празднует.
Тщательно осмотрев все лодки, мы убедились сами
что № 13 во всех отношениях лучше других. Решили тотчас же, не теряя времени, пуститься в обратный путь –
двенадцать верст по реке вниз да по морю около сорока.
Узнав о наших планах, купец с дочерью пришли в ужас.
– На ялике по морю? Да вы шутить изволите.
– И не думаем, – засмеялись мы, рассаживаясь в лодке.
– Храни вас Бог, – вдохнул старик, крепко пожимая
нам руки.
Барышня пожертвовала нам жестянку для вычерпывания воды.
– На всякий случай, неровен час, – благожелательно
шепнула она.
– Всего доброго! – закричал инженер, взявшись за
весла.
Я сел к рулю, и мы быстро поплыли. Мы выехали на
середину широкой реки, и теченье, подхватив нас, понесло стремглав к морю. Вскоре Нарва осталась за поворотом реки. Виднелись еще долго крепостные башни и
остроконечные шпили кирок. Грести почти не приходилось: сама река несла нас. Приблизительно через час на
правом берегу обозначилась Смолка, излюбленное дачное место наровчан. Песчаный обрывистый берег. Сосны. Среди них дачки. Ничего особенного.
Перед нами лежал большой остров. Мы неслись левым проливом. Из-за поворота показался «Павел», шедший уже обратным рейсом из Гунгербурга. В четыре часа
дня мы подплыли к устью. Синело вдали море. Северный
188
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
ветер задул нам в лицо. В Гунгербурге мы причалили к берегу, и мой спутник пошел в таможню за пропуском в
море. Минут через десять все формальности были закончены, и он вернулся с пропуском и кульком с едой.
– Придется обождать, когда стихнет или переменится ветер, – заявил он, подойдя к лодке. – Северный будет
прибивать нас к берегу.
– Поедемте пока в Россонь, – предложил я, и мы направили нашу лодку в приток Наровы, впадающий в нее
напротив Гунгербурга.
Выплыв в Россонь, мы остановились у подветренного
берега и стали приготовлять захваченные из дома удочки. До шести часов проловили мы окуней, и к этому времени северный ветер сменился восточным, попутным
нам. Улов был приличным: штук двенадцать средних
окуней лежало под кормовым креслом. Мы выехали в
море. Так как берег между Гунгербургом и нашей рыбачьей деревушкой Тойлой имеет вид вдавленной в сушу
подковы, мы для сокращения пути взяли курс напрямик
и, значит, долгое время отдалялись от берега. Вскоре мы
были уже от него верстах в семи-восьми.
Море волновалось. Барашки кувыркались вокруг нас.
Ялик качало немилосердно. Из пальто инженера и из
наших удилищ мы соорудили подобье паруса и по очереди, ровно по часу, гребли для усиления хода лодки.
Вот уже Гунгербургский белый маяк остался далеко позади нас, вот исчезли из вида дачи Шмецке и Мерехольд.
Самая высокая точка еле видного дальнего берега влекла нас к себе, ибо, знали мы, она была гористою рощею
нашей Тойлы.
189
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
До самого Силламяе – половина пути – продолжала
трепать наше суденышко качка. Около девяти часов белого майского вечера стал стихать ветер, и вторую половину пути мы плыли уже по лимонному зеркалу стихшего Финского залива. Очаровательною была поездка эта, и
наш № 13, мысленно уже названный мною «Ингрид»,
быстро продвигался вперед. Дальняя роща постепенно
все приближалась и росла, но только спустя шесть часов
по отплытии из Гунгербурга мы закончили свое путешествие и вытащили лодку на камни Тойлы. В первом часу
ночи было это, когда утренняя заря – Койт – целуется с
вечерней – Эмарик, – когда рыбаки собираются в море
и бледные, весною взволнованные лица приморских девушек соперничают в белизне с вешней белой ночью.
1927
Тойла
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]