Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уснувшие вёсны. Дневник поэта
.pdf
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
характерны для него, так как написаны… в прозе! Из других полушуточных стихов я приведу следующие, написанные им в одно из моих посещений, когда он проживал в Гатчине. Было это зимою 1908 года. Я пришел к
нему с мызы Ивановки на лыжах. Лыжный спорт с детства – один из моих любимейших, и на своих одиннадцатифутовых норвежских беговых лыжах с пружинящими ход американскими «хомутиками» я пробегал большие расстояния.
Я видел вновь весны рожденье –
Весенний плеск, веселый гул,
Но прочитал твои творенья,
Мой Северянин, – и заснул…
И снилось мне: в стране полярной
В снегу и в инее сады,
Где лился свет луны янтарной
На зачарованные льды.
И спало все в морозной неге
От рек хрустальных до высот,
И, как гигант, мелькал на снеге
При лунном свете лыжеход…
Никто, думается, не будет спорить, что в этом пустяке много настроения и что он весь насыщен чистейшей
лирикой именно в фофановских тонах. Стихи, подобные этим, я причисляю к истинным произведениям поэзии, несмотря на свою скромную форму, размер, бедноту рифм и общую кажущуюся банальность, они так
11
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
пленительны и полны такого тайного очарования, что
повторять их бесконечно является настоящим наслаждением, я сказал бы, потребностью каждого, кто любит
и чувствует красоту.
Из других посвящений мне Фофанова я вспоминаю
еще слегка декадентскую «Серенаду»:
Над прудом кружилась долго
Голубая стрекоза,
Закрывая от восторга
Изумрудные глаза…
Чуть колеблелась осока,
Наклоняя тощий стан,
А в саду неподалеку
Цвел оранжевый тюльпан.
И, предвидя новолунье,
Он влюбился в стрекозу,
И летит к нему шалунья
Утереть его слезу…
Бывши поэтом-пушкинианцем, молясь на Пушкина,
он любил простоту и ясность, хотя сам не был чужд свежих образов, смелых эпитетов. Он мог сказать: «безлиственная ночь» – и, вероятно, весьма удивился бы, если
бы ему указали на дерзновение данного выражения.
Происходило это оттого, что в творчестве своем, как
истинно художественном, он часто бывал подсознателен.
Недаром многие критики называют Фофанова первым
русским декадентом. Да, действительно в нем было то,
12
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
что подходит под это наименование, но как он не любил,
можно сказать, даже ненавидел «декадентов», как называла критика того времени, Брюсова, Блока, Сологуба. В
одном из писем ко мне он дошел до того, что прямо-таки
называл вышеназванных поэтов… бездарностями (!) и
предостерегал меня от подражания им.
В заключение привожу его стихи, написанные мне в
1908 году на книге его «Иллюзии»:
Все люблю я в Игоре, –
Душу и перо!
Жизнь его, ты выгори
В славу и добро!
Песнь его прекрасная
И, как зорька, ясная,
Озари, всевластная,
На Парнасе высь!
Последние дни поэта
5 мая 1911 года, когда я только что закончил свой
знаменитый «Весенний день», раздался звонок, и в мой
кабинет вошел, как всегда возбужденный и нервный,
Фофанов в сопровождении своего сына Константина,
впоследствии футуриста Олимпова, оставившего после
себя печальную память своими дикими выходками и
причудами вплоть до запускания в публику стульями…
Этот случай имел место на первом моем поэзоконцерте в Петербурге, в зале Тенишевского училища, в
октябре 1913 года, где среди двадцати трех участвующих литераторов и артистов выступал и этот неистовый юноша. В тот вечер вступительное слово о моем
творчестве произнес покойный ныне Н.И. Кульбин.
…Я прочел пришедшему Фофанову свое новое, только что законченное стихотворение, и с каким искренним восторгом он выслушал его, как обнимал меня,
растроганный и восхищенный. «Вот как надо писать,
радость моя! – говорил он со слезами на глазах. – Забудь все декадентские исхищрения, они тебе не к лицу.
Пиши всегда так же просто и ясно, как написал этот
„Весенний день“, и ты будешь всенародным русским
поэтом. А теперь я пришел к тебе напомнить, что жду
тебя и твою маму к себе в Сергиево восьмого мая – в
день моего рождения. Приезжайте обязательно и помните, что особых приглашений в этот раз не будет. Так
смотрите же, будьте непременно».
Посидев около часа, гости ушли, а уже 10 мая, т. е.
через пять дней после их посещения, в «Биржевых ве-
14
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
домостях» появилось сообщение о серьезной болезни
Фофанова. Тотчас же я собрался поехать в Сергиево,
взволнованный этим известием. В это время приехал за
мной Леонид Николаевич Афанасьев, весьма встревоженный и расстроенный тем же, и мы отправились с
ним к больному.
Застали его в постели – как всегда, без гроша в доме.
Он жаловался на боли в левом боку, кашлял, но был весел и оживлен, по обыкновению много шутя и развлекая нас остротами и эпиграммами преимущественно
на высочайших особ. Он потребовал, чтобы жена распорядилась послать за водкой, и, несмотря на наши
протесты и на доводы о вреде вина во время болезни,
водка все же была добыта, и мы принуждены были
скрепя сердце выпить с ним несколько рюмок, Афанасьев, наверняка не более одной.
Пробыв у больного до позднего вечера, мы с Афанасьевым возвратились с последним поездом в Петербург,
вполне успокоенные состоянием здоровья Константина
Михайловича и негодуя на преувеличенные газетные
сведения… Можно представить себе поэтому наше изумление, когда через два дня в той же газете и в «Новом
времени» появились заметки об ухудшении здоровья
поэта и о переводе его в закрытом автомобиле на Васильевский остров, в лечебницу доктора Камераза.
Мы бросились по указанному адресу и нашли нашего друга в большой светлой палате, до неузнаваемости исхудавшего, пожелтевшего, обстриженного под
ноль, с выбритой бородой и усами. Вскоре появился
Аполлон Коринфский, и мы учредили нечто вроде де-
15
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
журства у постели больного. Доктор Камераз, сердечно предоставивший поэту палату и лечение совершенно безвозмездно, покачивал головой и не скрывал от
нас серьезности его положения. Три болезни одновременно – воспаление левого легкого,нефрит и белая горячка – овладели несчастным. Он был еще в полном
сознании, лишь по временам впадая в бредовое состояние. Камераз поддерживал его шампанским.
Всю эту неделю, до последнего часа своей жизни,
он не переставал водить рукой по стене, как будто
что-то писал: очевидно, творчество не покидало его до
самой смерти. Бросалось в глаза полное отсутствие
людей искусства, которым даже в голову не приходило навестить больного, хотя бюллетени о его здоровье
печатались в газетах ежедневно. Лидия Константиновна, жена Фофанова, в это время проживала в нашей квартире на Средней Подьяческой, 5, ежедневно
навещая мужа.
Семнадцатого утром, оставив Афанасьева у постели
больного, я выехал на станцию Елизаветино по своим
делам. Возвратясь около трех часов дня, я наскоро пообедал и, почему-то переодевшись в чужой сюртук, поспешил без «особых приглашений» в лечебницу. Там я
спросил у одной из сиделок, встреченной мною в коридоре, о здоровье больного. «Он скончался сегодня», – был ее ответ.
Я вошел в зал, где шли приготовления к первой панихиде. А.А. Измайлов и И. Ясинский были уже там.
Отведя Измайлова в сторону, я спросил у него, где и на
какие средства он предполагает хоронить поэта. «Ви-
16
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
дите ли, деньги на похороны дают редакции „Биржевых ведомостей“ и „Нового времени“. Что же касается
места погребения, я думаю, лучше всего избрать Волково кладбище, на Литературных мостках которого
спят Тургенев, Надсон и другие писатели». – «Да, но
известно ли Вам, – спросил я у него, – что у Фофанова
было определенно выраженное желание, чтобы его
похоронили непременно в Новодевичьем монастыре,
о чем он неоднократно мне упоминал, а в последний
раз, когда пятого мая, на вид совершенно здоровый,
посетил меня, он еще раз напомнил мне об этом, обронив следующую знаменательную фразу: „А мне чтото все нездоровится последнее время. Помни, радость
моя, когда я умру, обязательно настаивай на Новодевичьем. Только не на Волковом!“ – почти злобно закончил он».
Измайлов выслушал меня внимательно, но отказал,
мотивируя это безумной дороговизной мест на кладбище Новодевичьего монастыря. Редакции же, по его
словам, таких расходов нести не пожелают. Тогда я
призадумался, искренне огорченный. Вдруг меня осенило. «Костя, – сказал я, обращаясь к сыну покойного, – сделаем так, чтобы воля твоего отца была выполнена». Но Костя, совершенно растерянный, никаким
советом помочь мне в моем намерении не мог. Тогда я,
взяв его с собою, направился, влекомый интуицией, в
редакцию «С.-Петербургских ведомостей», предварительно узнав цену могилы, и просил лакея доложить о
нас князю Эсперу Эсперовичу Ухтомскому, которого
до этого дня лично не знал вовсе.
17
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Когда минут десять спустя мы были приняты им, я
обратился к нему со следующими словами: «Как Вам
известно, умер Фофанов. Его воля – быть похороненным на кладбище Новодевичьего монастыря. Эта воля
для нас с ним (я указал на Костю) священна: он его
сын, я – друг и сам начинающий поэт. Обращаюсь к
Вам как к поэту и человеку: дайте двести пятьдесят рублей – разницу стоимости мест на двух кладбищах, и
Вы выполните свой долг, долг художника». Князь Ухтомский мгновенно выполнил мою просьбу, и, когда я
стал благодарить его, он остановил меня одной фразой:
«Не Вы меня, а я должен благодарить Вас за любовь к
поэту, за стремление выполнить его волю». Мы с Костей отправились в монастырь и выбрали место рядом
с могилой Врубеля.
Двадцатого мая состоялись похороны. Князь Ухтомский принимал в них живейшее участие. Публики
было немного: человек триста. Литературный мир попрежнему блистал своим отсутствием… Перечислю
присутствовавших: Леонид Афанасьев, Аполлон Коринфский, М.О. Меньшиков, Владимир Лебедев,
И. Ясинский, А. Измайлов, доктор Студенцов, полковник И.А. Дашкевич и… публика. Мы читали стихи, возмущались равнодушием людским и разошлись по домам. У нас состоялись поминки.
Так был похоронен выдающийся русский поэт,
временами достигавший гениальности! Он умер пятидесяти лет и, если и дожил до этого возраста, то благодаря лишь А.С. Суворину, дававшему ему ежемесячно
пятьдесят рублей, и Академии наук, откуда он получал
18
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
по двадцать рублей в месяц. Все же остальные заработки, как у чистого поэта, бывали случайны и более
чем эфемерны.
Декабрь 1923,
Озеро Uljaste
О творчестве и жизни Фофанова
Творчество Фофанова полярно: с одной стороны, жалкая посредственность, с другой – талант, граничащий с
гением «Скорей в постелю, поэтесса…» и «Я сердце свое
захотел обмануть, А сердце меня обмануло…» написано
одним и тем же автором! Этому даже поверить трудно,
однако это так. И у него это постоянно. И сколько раз
Академия Наук не присуждала из-за этого Пушкинской
премии, награждая ею стихотворцев, талантливость которых более чем сомнительна и идти в сравнение с фофановской вовсе не может. Но зато у них не было того, что
сплошь и рядом портило строфы Фофанова: вопиющей
небрежности, необдуманной н скорости.
Я предложил как-то в Москве своему издателю, ныне
расстрелянному, В.В. Пашуканису, издать сборник избранных стихов Фофанова. Пашуканис, человек с университетским образованием, вдобавок обладавший
большим вкусом и сам писавший далеко не дурные стихи, сначала улыбнулся моему предложению, но, когда я
стал приводить ему перлы поэта, улыбка сошла с его
лица, и он с большим вниманием слушал замечательные
стихи, которые я выискивал в фофановских книгах. В
заключение было решено издать книгу страниц в сто, не
более, и тогда-то можешь представить себе, русский читатель, какое сокровище истинной поэзии было бы у
тебя в руках! Это была бы воистину изумительная книга, да она и будет со временем, если только Господь
продлит мою жизнь, ибо я знаю, что выбрать из Фофанова и что забраковать.
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]