Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уснувшие вёсны. Дневник поэта
.pdf
Осиянный
(О творчестве Алексея Масаинова)
Вошел он в мою рабочую комнату (впрочем, комната
это теперь, тогда был кабинет) и представился: «Алексей
Масаинов». Лицо было открытое, светлое, улыбалось весело и лучисто, голос ясно звенел – как солнце, этот человек взошел, как шампанское, взыграл! И сразу я почувствовал к нему живейшее влечение, к нему, такому симпатичному, смелому, восторженному.
Не обмануло меня первое впечатление, таким он и
оказался впоследствии, когда стал у меня «своим человеком», постоянно выступал на моих вечерах с лекциями
об искусстве и со своими искристыми стихами, когда ездил со мною на концерты в Саратов, Москву, Псков. Его
лекции – в особенности одна из них на тему «Поэты и
толпа» – производили фурор, и в одном Петербурге он
прочел упомянутую лекцию три раза подряд на моих
концертах в зале Городской думы. И надо было видеть,
как обыватель, называемый им «Иваном Ивановичем»,
неистово рукоплескал ему, боясь, очевидно, быть похожим на… обывателя, которого Масаинов разносил с
эстрады за тупоумие, равнодушие и отсталость!.. Это
было так весело наблюдать.
В те времена я вообще любил перед своими стихами
просить выступать лекторов, читавших рефераты о моем
творчестве, о творчестве русских и иностранных писателей и о задачах искусства. Назову фамилии докладчиков:
Н.И. Кульбин, Андрей Виноградов, А. Закржевский, Виктор Ховин, Дм. Крючков, Владислав Ходасевич, Семен
91
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Рубанович, Вл. Королевич, Георгий Шенгели и др. Но более других мне по душе был все же Масаинов, хотя я и
воздаю должное каждому из референтов.
О, это был блестящий лектор! Сын богатого ярославского купца, не стесняясь в средствах, он много и часто
путешествовал, и путешествия были его призванием, возможно, мешавшим ему целиком отдаться творчеству. Я
выпустил совместно с ним два альманаха («Мимозы
льна» и «Острова очарований»), где, кроме нас двоих, никого не было. Кроме того, он принимал участие в альманахе «Винтик», в котором сотрудничали ныне покойный
А. Виноградов, А. Толмачев и я. В журналах он почти не
печатался, отдельной книги, к сожалению, так и не удосужился издать, поэтому я лишен удовольствия говорить
о его творчестве подробно, имея его перед собою только
в нескольких образцах.
Живя долгое время в Японии, нежно им любимой, он
неоднократно пел о ней, и как хороши его стихи о Стране восходящего солнца! Привожу его «Японию», мне посвященную:
92
Душистым вечером гремит так звончато
Концерт фонариков в стране Ниппон.
Ликуй, Япония! Где жизнь утонченна,
Где гейши веселы, там весел звон.
Вся в озаренье, цветенье сливовом
Ты дышишь влагою, Восходный Свет.
Деревья белые! Привет счастливые!
Деревья алые! И вам привет.
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
Как ты изысканна, благоуханная,
Как ты пленительна, сердца пленив,
Клонитесь грезово головки пьяные
Цветов камелии и ветви слив!
Деревья белые, деревья алые,
Озвоньте шелестно сады утех.
Здесь губы женские всегда коралловы,
Здесь гейши веселы и весел грех.
Греши, Япония! Весной, как зарево,
Растут слепительно твой смех, твой звон.
О, как блистателен концерт фонариков
На шумных улицах в стране Ниппон!
Есть стихи, которые меня каждый раз воспламеняют и захватывают. И эти – именно такие. Предвижу,
что вы будете утверждать о моем влиянии на автора, о
его подражании мне. Возможно, но что же из этого:
разве я сам в свое время не подпадал под влияния?
Это в порядке вещей. Но я хочу подчеркнуть, что не
всякое влияние удачно. У Масаинова же его «подвлиянная» поэза вышла безукоризненной: сколько в ней
вдохновения, блеска, колорита, колдовства! О подражании же здесь не может быть и речи: просто он создал нужные ему неологизмы, как, например, «озвонить», другие же мои, вроде «грезово» и «звончато»,
употребил как удачные – ах, не все ли равно чьи? – достижения. А вот и другое его «японское» стихотворение – «Ойя-Сан»:
93
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Пойте, нежные гейши, смейтесь
Над пришельцем далеких стран.
Ах, игрой на длинной флейте,
Голубая Ойя-Сан!
Чайный домик светел и легок,
Пахнет сливой, и чай согрет.
Не гляди ж, не гляди так строго,
Ойя-Сан, вишневый цвет!
Косоглазый и странный ребенок
В пышном платье, в прическе крутой,
Голосок твой нежен и звонок, –
Не стыдись же, присядь и спой.
И задумчивыми глазами
Мимолетно взглянув вперед,
Про богиню О-Омиками
Ойя-Сан поет, поет…
94
Про твои голубые заливы
О, Ниппон, звезда островов,
Про пушистую ветку сливы
И про вишню, красу садов.
Цвет камелий – твой маленький ротик,
Ойя-Сан, Ойя-Сан, стрекоза!
Ах, на самой высокой ноте
Опускаешь ты скромно глаза…
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
Много стран есть в морях безвестных,
Где немолчен птичий звон,
Но чудесней всех стран чудесных
Светло-радостный остров Ниппон.
Много дев в городские ворота
Входят тихо в вечерний туман,
Но чудесней всех город Киото
И чудесней всех дев – Ойя-Сан!
Я нахожу это воистину осиянное произведение восхитительным. Какая ясная легкость, какая прозрачность!
И ни с чем не сравнимая тональность, присущая одному
Масаинову. Не могу не привести и третьего его шедевра,
его любимой мною «Франчески»:
Покинутая смуглянка,
Благословенно имя твое!
Она была итальянка,
И звали Франческой ее.
Проносились года, как птицы,
И пели колокола.
На тихом канале Альбрицци
Она жила и цвела.
Ты, солнце, в славе и блеске
Украситель, зиждитель дней,
Сравнишься ль с глазами Франчески,
Смелой Франчески моей?
95
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Как радовался я, влюбленный,
Как глаза ее целовал!
Помню нежно-зеленый
Полусонный канал…
Помню, как гордо-покорно,
С розой в смуглой руке,
Приезжала в гондоле черной
Франческа в черном платке.
Франческа, пусть знают люди!
Франческа – чудесный цветок!
Не твои ли нежные груди
Целовал я, сбросив платок?
И не твой ли отец затаенно
Смотрел на наше окно
На Calle délia Madonna,
Где нам было так пряно-грешно?
О, бросившая смело и дерзко
В сердце храбрых свое копье,
Одалиска, безумка, Франческа, –
Благословенно имя твое!
Залы гремели восторгом, когда Масаинов читал – и как
вдохновенно и блистательно читал! – вышеприведенные
поэзы. Просматривая его стихи, вижу, как в них «бормочут сосны», «стучат насмешливые двери», «бело пустынное
всполье», «звезды глядят васильково на землю», «радостносеребряные перья бросают вниз, в Индийский океан, ве-
96
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
селые дожди», «зеленый кузнечик с легким стрекотом
звонким закачелил былинку», «пробегают, журчат, лучатся, мчатся звонкие… обручатели душ, смех земли, молодые
лесные ручьи» и как, наконец, нераскрытая телеграмма
лежала на бархате стола:
«Приезжай. В шесть вечера мама умерла».
Как просто! Как пусто! Как больно,
Ты, Боже, караешь тоской!
Закрываю невольно,
Гладя дрожащей рукой…
В мировую войну Масаинов был военным корреспондентом «Биржевых ведомостей» и «Русского слова»
В 1914 году из Вильно он прислал мне «Терцины»:
В злой час, когда от пороха туманом
Безумный мир, приют безумных слов,
Я шлю привет Вам, Игорь Северянин!
Наполеон рифмованных полков,
Победоносец, правящий всесильно,
Вам мой напев, властителю веков!
Слуга войны, в глухом и грустном Вильно
Я позабыл, давно сомкнув уста,
Свои стихи, кипевшие обильно.
И лишь для Вас, чье имя – Красота,
Душа звенит забытыми стихами
Под светлым знаком Красного Креста.
97
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Да будет мир и вдохновенье с Вами!
Да не устанет сладостно звучать
Ваш смелый Дух, бушующее пламя!
И если смерти черная печать
Мне суждена на черном поле битвы,
Я не хочу, я не могу молчать –
Вам мой восторг и Вам мои молитвы.
И Вам любовь и память в смертный час,
Ловец сердец, искусный для ловитвы.
О, песнопевец, радужный алмаз, –
Чей гордый блеск так пышно-многогранен, –
О, ювелир цветодарящих фраз,
Поэт поэтов, Игорь Северянин!
Заканчиваю работу и, отправляясь перед обедом на
лыжную прогулку по озеру, от всей души грущу, что за
последние годы потерял из вида симпатичнейшего человека и выдающегося своего современника.
1924. III
Озеро Uljaste.
Успехи Жоржа
(«Сады» Георгия Иванова)
В мае 1911 года пришел ко мне познакомиться
юный кадетик – начинающий поэт. Фамилия его была
самая заурядная – Иванов, имя тоже обыденное – Георгий. Был он тоненький, щупленький. Держался
скромно и почтительно, выражал свой восторг перед
моим творчеством, спрашивал, читая свои стихи, как
они мне нравятся.
Надо заметить, что месяца за три до его прихода ко
мне стали в некоторых петербургских журналах появляться стихи за его подписью, и так как было в этих
стихах кое-что свое, свежее и приятное, фамилия, хотя
и распространенная слишком, все же запомнилась, тем
более что мы в то время имели уже лучшего версификатора эпохи, человека с тою же фамилией, успевшей превратиться в большое, но скучное имя. Я говорю конечно
о Вячеславе Иванове.
Принял молодого человека я, по своему обыкновению, радушно, и он стал частенько у меня бывать. При
ближайшем тщательном ознакомлении с его поэтическими опытами я пришел к заключению, что кадетик,
как я и думал, далеко не бездарен, наоборот, обладатель
интересного таланта.
В то время стали впервые появляться стихи Анны
Ахматовой, которая получила на конкурсе, устроенном
журналом «Gaudeamus», первую премию за какого-то,
если не ошибаюсь, «фавна». Я сразу заметил, что в стихах юного Жоржа, или, как его называли друзья, «баро-
99
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
нессы», много общего – правда, трудно уловимого – со
стихами новоявленной поэтессы. Впоследствии это блестяще объяснилось, когда Иванов вступил в «Цех поэтов», основанный покойным высокоталантливым Н. Гумилевым и ныне здравствующим, в той же степени бездарным Сергеем Городецким: нарождалась новая
манера акмеизма.
На лето «баронесса» уехал к себе в Гедройцы, а осенью того же года, когда я решил основать в России
«Академию эгофутуризма», и мой милый мальчуган
принял в ней живейшее участие, вступив в ее ректорат.
Всего в нем было четверо: я, Иванов, Арельский и Олимпов, сын уже покойного в то время Фофанова. Что касается Арельского, это был тоже юный поэт и тоже талантливый. Учился он тогда в Петербургском университете, нигде не печатался.
Мы издали манифест, разослали его по редакциям
почти всей России, записались в Бюро газетных вырезок
и стали ждать откликов прессы. Эти отклики не заставили себя долго ждать, и вскоре мы были буквально завалены вырезками с отборной руганью по нашему адресу. А в
сущности и браниться-то было не за что, так как ничего
чудовищного в нашем манифесте не было. Просто мы
пытались в нем доказать – насколько удачно, я уж теперь судить не берусь, не имея под рукою этого документа, – я говорю доказать, что в мире есть только одна бесспорная истина – душа человеческая как составная часть
Божества. Поэтому брань критики была, как, впрочем,
это случается часто, совсем не по существу: критика ничего не опровергала, да и не могла опровергнуть, ибо
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]