Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уснувшие вёсны. Дневник поэта
.pdf
Загадочный кучер
Когда в июле этого года я гостил две недели на даче у
эстонского поэта Генрика Виснапу в двадцати верстах от
Юрьева, на берегах Эмбаха, пианист Всеволод Гамалея,
встретясь со мною на улицах города, предложил устроить совместно с ним вечер стихов и музыки в Печерах,
хорошо знакомых ему по прошлому лету, когда он с семьей жил там на даче.
«Ничего не имею против, – заметил я. – Мне самому
давно хотелось побывать в этом древнем городе. Что же
касается вечера, не скрою от вас, меня очень удивляет
одно обстоятельство: вот уже вскоре исполняется двенадцать лет моего пребывания в Эстонии, и, однако, печеряне до сих пор ни разу не удосужились пригласить
меня почитать им свои стихи. Не знаю, чему бы это приписать, тем более что край издревле русский, преимущественно заселенный русскими, и кому бы, казалось, как
не русским, следовало дорожить и интересоваться своим
поэтом. Кроме того, в Печерах, как я наслышан, бывают
периодически съезды учителей окрестных школ, следовательно, и интеллигенция имеется налицо. Во всяком случае, я проедусь туда с удовольствием», – прибавил я своему собеседнику.
Вскоре после этого разговора я уехал к себе в Тойлу и
совсем позабыл и о Печерах, и о нашем проекте. В конце
августа Гамалея известил меня, что он списался с Культурно-просветительским обществом и оно готово устроить наш вечер. Он предложил мне два числа и просил выбрать любое. Я выбрал 8 сентября. Итак, мы отправились.
141
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
На вокзале в Печерах мы были встречены каким-то молодым человеком в картузе. Он очень любезно раскланялся с моим спутником. «Это, очевидно, делегат от Общества?» – спросил я Гамалею. «О нет, это кучер доктора,
высланный за нами», – был несколько поспешный ответ.
Упитанная лошадка быстро доставила нас по холмистой живописной дороге в больницу и квартиру врача,
где мы были встречены на крыльце любезными хозяевами. Женщина-врач Елена Семеновна Матвеева, ее мать и
тетя принимали нас во все время пребывания нашего в
Печерах более чем радушно и хлебосольно. К обеду приехали из своего имения в тридцати семи верстах от города их добрые друзья, супруги Айвазовы, которые, узнав,
что я даю на другой день вечер, оставив свою лошадь у
Матвеевых, в холод, бурю и дождь, в полнейшей темноте
отправились в свое Шилово на автомобиле за цветами
для поэта.
И жена, и муж – страстные любители цветов, и им
непременно хотелось одарить поэта цветами, любовно
ими самими выращенными. Любезность совершенно исключительная в наши дни! Они вернулись на следующий
день к обеду, привезя с собою целые вороха флокусов,
гортензий, астр и красных лилий. Вечером я был положительно засыпан цветами.
Оба дня шел беспрерывный дождь, и поэтому города
и монастыря мы почти не видели, я успел побывать только у всенощной, которую одухотворенно служил епископ Иоанн вкупе с другим духовенством. Днем в день
концерта приходил представитель Общества к соседу
доктора и вызвал к себе Гамалею, на вопрос которого, не
142
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
находит ли он нужным хотя бы познакомиться с Северяниным, ответил, что, может быть, и находит, но, к сожалению, очень спешит и постарается сделать это вечером.
Но вот прошел – и очень успешно в художественном
отношении прошел – и наш вечер, и наступило утро отъезда, и снова никто из членов Культурно-просветительского общества так и не явился проводить нас на вокзал.
Я долго не мог прийти в себя от изумления, и мне все казалось, что Гамалея надо мной подшутил и больничный
кучер, встречавший и провожавший нас, на самом деле
не кто иной, как переодетый представитель Общества, в
силу врожденной болезненной застенчивости свято оберегавший свое инкогнито. По этой причине я и на чай
ему не дал…
1929
По лесам и озерам
1
Тойла расположена на высоком берегу моря, вся в соснах и золотистых полях, а моря нельзя не любить, потому что оно – море. Из окон наших – его бесконечная
синева, сизость, синеватость, лимонность, и все эти цвета
ежедневно чередуются, меняются, чаруют. Взглянешь
влево – острова Гогланд и Тютар вырисовываются скалистые, верст на пятьдесят – шестьдесят; переводишь глаза
вправо – маяк в Гунгербурге белеет, а до него не менее
сорока. А там, за ним, Петербург угадывается, и говорят,
что в очень хорошую погоду очень хорошие глаза купола
Исаакия видят. Из Гунгербурга. Видят потому, что хо-
тят видеть, желание же победительно, верю.
Моря нельзя не любить, как нельзя не любить леса,
озер, рек – природы божьей. Природы и искусства. Во
всех проявлениях. Да и что же любить остается здесь, на
земле? Привыкшему к природе трудно жить в городе,
может быть, и нельзя уже жить. Безлюдье обворожительно, в наши дни в особенности. Природа прекрасна. Без
людей – вдвое. Нет красоты, которой бы не испортил человек. Я говорю о людях вообще. Но среди людей есть такие влекущие, необходимые люди. Они – исключенье, а
без него нет правила. Как гадки люди в целом! Как привлекательны в частности…
Море на север, на восток Россия, Европа на запад.
Остается юг. Что же на нем? Что к ближнему югу нашему? Чудское озеро, Пейпус. «Прекрасно озеро Чуд-
144
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
ское», – сказал Языков, учившийся, кстати, в Юрьевском университете. Теперешний Тарту в теперешней
Эстонии. От нас до Пейпуса шестьдесят верст. До железной дороги – восемь. Между полотном и Пейпусом
необъятные сосновые леса. В лесах озера. Их семьдесят
шесть. Они прекрасны. Я люблю ходить на них. И делю
свою любовь между морем и озерами. Но я рыболов,
удильщик. В море мне делать нечего. На озерах некогда
отдохнуть.
Мы выходим в путь на восходе. Нас трое. Проходим
просыпающейся деревней, растянувшейся на версту.
Сплошная сиреневая аллея. В зарослях сирени – домики.
Чистенькие, всегда подновленные. Улица делает зигзаги.
Она узкая, очень сухая. Утренний холодок.
Утренний влажный запах сирени. Лавочки еще заперты. Только что проснувшийся аптекарь распахивает
окно, поеживаясь и зевая. Рыбаки несут сети. С крутого
берега Пюхайыги мы спускаемся в долину, переходим
каменный мост, поднимаемся на противоположный,
еще более высокий берег. Долина с отвесными берегами
и вьющейся между них речкой живописна. Есть что-то
от Урала.
Мы делаем обход старого надречного кладбища, запрятанного в зелень над оврагом, на дне которого сочится ручей, идем полевой дорогой к югу. По обе стороны от
нас хутора, рощи. Лютеранская кирка слепит нас своей
позлащенной солнцем белизной. Православная церковь
в полуверсте влево от нее напоминает о близости имения
Елисеева. Там, за нею, трехэтажная вилла на фоне елей и
сосен. И уже что-то от Крыма.
145
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Пройдя четыре версты, мы выходим на шоссе Нарва –
Ревель, поворачиваем вправо, покрываем легко еще две
версты, сворачиваем влево и вступаем в озерный лес. Вот
полотно железной дороги. Пересекаем его и видим прямую, текущую с юга речку. Она неширока, сажени две.
Нам предстоит пройти вдоль нее до первого озера –
Пиен – три версты, обогнуть его и идти дальше. Куда?
Куда захотим. Здесь столько соблазнов, сколько озер,
и каждое своеобразно очаровательно. Не будем останавливаться у Пиен, пойдем на Изана, до него всего около
двух верст. Речка Вазавере бежит все время нам навстречу, протекая в своем стремлении через два озера. Ее истоки верст за двадцать, около Пюхтицкого монастыря.
Тропка вьется среди медуницы и валерьяны. Речка поблескивает при солнце. Столетний лес. Вдали голубеет
озеро Изана.
Лодка ждет нас. Мы сталкиваем ее в воду, удобно рассаживаемся в ней, составляем складные удочки и принимаемся за уженье. Двенадцать верст пройдены, теперь хорошо отдохнуть. При удачном клеве, а он зависит от ветра,
луны и других условий, здесь можно поймать много рыбы.
Правда, окуни, плотва и красноперка попадаются в этом
озере преимущественно мелкие и редко достигают фунта,
но количественно мы чувствуем себя удовлетворенными:
на долю каждого все же приходится от 15 до 40 штук.
Иногда попадается и лещ от фунта до трех. Большие (фунтов на пять – восемь) часто обрывают лески.
Так проходит день, и не успеваем обернуться – солнце садится. Клев кончается. Теперь на ночлег к леснику,
живущему еще далее к югу за полторы версты. Хотя мы и
146
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
подкрепились захваченной с собой скромной «охотничьей» пищей, к вечеру чувствуем сильный аппетит и с
удовольствием мечтаем о стакане горячего чая.
У лесника большой, вместительный дом. Несмотря на
свои семьдесят два года, старик жизнерадостен и бодр.
Он хороший стрелок, и в его доме всегда найдется какойнибудь вальдшнеп или рябчик. Он с женой радушно
встречает нас и проводит в высокую, светлую «нашу»
комнату. Хозяйка, женщина лет сорока, накрывает на
стол, жарит наш улов, и вскоре мы сидим у кипящего самовара, ведя немудрую, а может быть, воистину мудрую – в силу своей немудренности – беседу с милыми,
гостеприимными и добрыми «лесными» людьми.
2
Лесник будит нас в два часа утра, и мы, наспех выпив
молока с кусочком хлеба, спешим на утренний клев. Несколько слов по этому поводу. Опытные удильщики уверяют, что рыба клюет лучше всего перед восходом солнца. Для них это уже давно стало аксиомой. Об этом же
говорит и Аксаков, являющийся для большинства какимто рыболовным евангелием. Я сам очень люблю книгу
Аксакова, но опыт показал мне шаткость этого утверждения: ранний час клева всецело зависит от местности,
места и погоды. Я знаю озера, где рыба, не трогая червя
на восходе, если ветер с востока или холодный дождь, начинает охотно ловиться среди белого дня в случае резкого улучшения погоды. Я знаю реки и озера, когда рыба
лучше всего попадается поздним вечером, когда едва раз-
147
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
личим поплавок, и даже ночью. При северном и восточном ветрах вообще лучше не пробовать.
Сегодня мы идем на третье озеро – Рэк. Оно еще
дальше к югу, и до него от лесника около двух верст. Мы
переходим по мостику через чащу, неизменно до сих пор
сопутствующую нам, речурку, пересекаем сенокос, идем
вдоль нее около четверти версты, затем круто сворачиваем влево, входим в небольшую рощицу, минуем еще один
сенокос, и перед нами гора с сосновым бором. Идем узкой, извилистой – совершенно парковой, – сухой, осыпанной остинками дорогой, от которой в обе стороны
разбегаются замысловатые тропинки, и вот наконец перед нами, внизу, под горой, окруженное сплошным лесом, возникает сонное и нежное озеро Рэк.
Оно красиво и грустно. Но красота его коварна: его
сухие, вереском и мхом поросшие берега изобилуют медянками. От их укусов в здешних краях люди умирали.
Вот и сейчас в шагах семи от нас лежит недавно кем-то
убитая змея. Здесь также много клещей, и, возвращаясь с
Рэк, мы всегда находим на себе нескольких.
Поплавок «дяди Саши» молниеносно тонет. На лице
удильщика изумление: он вытаскивает леску без крючка.
«Противная щука перекусила поводок», – говорит он и
вынимает из кармана коробочку с запасными жилками
и крючками. «Не трудитесь привязывать новый крючок, – хладнокровно замечает наша спутница Ирис, –
пожалуйста, получите ваш обратно». И она передает оторопевшему удильщику… только что откусанный крючок
с кусочком жилки.
– ?!
148
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
«Ничего особенного, – улыбается Ирис, – вслед за
вами эта рыба тотчас же клюнула у меня, как видите, более счастливо. Откусанный у вас крючок с кусочком жилки, на подобье уса, я нашла в углу ее рта». И она показывает свою добычу. К крайнему нашему изумлению, это
не щука, а двухфунтовый бронзовый лещ. Лещ – очень
осторожная рыба, и этот случай из ряда вон. Мы долго не
можем прийти в себя с «дядей Сашей», и только всегда
невозмутимая Ирис, слегка посмеиваясь, продолжает
внимательно и серьезно ловить рыбу. У нее уже более десятка ершей и окуньков. У нас тоже. «Нет, сегодня здесь
клюет только мелочь, – говорю я, – не стоит задерживаться, идем дальше».
Спутники соглашаются, и мы, забрав свои снасти,
простясь с Вазавере, в нескольких саженях от нас опять
протекающей вблизи коварного озера, обходим его наполовину, поднимаемся по одной из бесчисленных тропок в гору и углубляемся снова в лес, ведущий нас к озеру
Пан. Озеро Лийв, продолговатое и глубокое, тоже окаймленное гористым бором, озеро, с берегов которого, крутых и скользких, открывается такой чудный вид на Пюхтицкий монастырь, отстоящий от озера верст на 10 по
прямой линии, остается в полуверсте влево от Рэк. Мы не
заходим на него, в нем только окуни и щуки, причем
первые клюют очень плохо и редко, и нам приходилось
целые дни проводить на нем безрезультатно. Щуки же
для удильщика интереса представляют мало: даже мелкие зачастую перегрызают лески, заводить же для них
специальные металлические поводки мы не находим
нужным, не любя этот сорт рыбы.
149
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Верста пройдена. Мы на берегах светлого и небольшого, круглого и бестравного озера Пан. Здесь, как и на Рэк,
у берегов раскрыли свои чаши белые лилии. На горе, в отдалении, виднеется дом пильщика, куда иногда мы заходим запастись хлебом, яйцами и молоком. Старик с
внешностью царя Салтана пасет свое стадо овец на берегу. Он издали приветствует нас. Мы становимся на подветренный берег, откуда так затруднительно забрасывать
лески, но куда скопляется в это время рыба.
«Озеро Пан и в этот раз оправдало свою репутацию», – замечает Ирис, с энтузиазмом холодным, но пламенным вытаскивая из него за лещом леща. Вскоре их
уже четыре, все они не менее двух фунтов каждый. «Как
на заказ, – смеется „дядя Саша“, – вероятно, у вас имеется какой-нибудь талисман?» – «Власть желания», – закорачивает его Ирис презрительными глазами, не меняя
позы. Золотая красноперка мелькает в воздухе и падает к
ногам удильщика, у которого лещ, оторвав крючок, передал его повелительнице рыб и поэтов…
3
В трех четвертях версты от озера Пан, за лесным перевалом, поросшим вереском, где то и дело торчат гигантские зонты червивых большей частью, красных грибов, как раз Пюхтицкой, ранее названной мною парковой дорогой, узкое и длинное зеркало, отражающее
стволы сосен, озера Кульп. По берегам янтарь морошки
и фиолетовость гоноболя. И той и другой ягоды здесь
изобилие, и, сидя на берегу с удочкой, стоит лишь про-
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]