Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уснувшие вёсны. Дневник поэта
.pdf
Заметки о Маяковском
Берлин. 1922 год. Осень. Октябрь на исходе. Сияет
солнышко. Свежо. Идем в сторону… .
– Или ты не узнаешь меня, Игорь Васильевич? –
останавливает меня радостный бас Маяковского.
Обнимаемся. Оба очень довольны встрече. С ним Б.
Пастернак. Сворачиваем в ближайшую улицу, заходим в
ближайший бар. Заказываем что-то легонькое, болтаем.
* * *
Маяковский говорит:
– Проехал Нарву. Вспоминаю: где-то близ нее живешь ты. Спрашиваю: «Где тут Тойла?» Говорят: «От
станции Иеве в сторону моря». Дождался Иеве, снял
шляпу и сказал вслух, смотря в сторону моря:
«Приветствую тебя, Игорь Васильевич».
* * *
В день пятой годовщины советской власти в какомто большом зале Берлина – торжество. Полный зал. А.
Толстой читает отрывки из «Аэлиты». Читают стихи
Маяковский, Кусиков. Читаю и я «Весенний день»,
«Восторгаюсь тобой, молодежь…». Овации. Мое окруженье негодует.
* * *
– Дай мне несколько стихотворений для «Известий», – говорит Маяковский, – получишь гонорар по
тысяче марок за строку (времена инфляции).
211
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Я так рад, что и без денег дал бы, но мое окруженье
препятствует. Довод: если почему-либо не вернетесь на
родину сразу же, зарубежье с голоду уморит.
* * *
В Берлине В. В. остановился на Kurfurstenstrasse в
Kurfi rsten Hotel. В номере мы застали троих: он, Лиля и
О. М. Брики. Л. Ю. была, помню, в лиловом капотике. Изящная и женственная. В. угощал меня ромом и паюсной
икрой, которой привез с собой целую жестянку.
* * *
Однажды вечером В. заезжал к нам на Gipsstrasse:
(Norden, Alexanderplatz). Заехал совсем один и неожиданно. Мы случайно были дома (большая редкость!).
Привез в дар большую корзину с фруктами и несколькими бутылками рейнского.
* * *
Это было в ту осень, когда Есенин с Айседорой только
что уехали перед нашим приездом в Америку.
* * *
Маяковский и Кусиков принимали во мне тогда живое участие: устроили в «Накануне» четыре мои книги:
«Трагедия Титана», «Соловей», «Царственный паяц» и
«Форелевые реки». Деньги я получил за все вперед, выпущено же было лишь две первых. Встречались мы часто у
Кусикова, у Толстого, у нас, в ресторанах. Я присутствовал на всех вечерах Маяковского. В болгарском студенческом землячестве выступали совместно.
212
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
* * *
Маяковский «пробовал» женщин: если «вульгарились», бывал беспощаден; в случае «осаждения» доискивался причин; если не «позировали на добродетель», с
уважением сникал.
* * *
В Берлине я, уговариваемый друзьями, хотел, не заезжая в Эстонию, вернуться в СССР. Но Ф.М. ни за что не
соглашалась, хотя вся ее семья была крайне левых взглядов. Брат ее, Георгий, ушел в январе 1919 г. вместе с отступившей из Эстонии Красной армией и ныне заведует
колхозом в Саратовском районе, сестры (Линда и Ольга)
были посажены в том же январе белой сворой в тюрьму,
где и просидели два месяца. Ф.М. мотивировала свое нежелание ехать причинами личного свойства: «В Москве
вас окружат русские экспансивные женщины и отнимут
у меня. Кроме того, меня могут заставить работать, а я
желаю быть праздной».
Я, сошедшийся с нею всего год назад, каюсь, не хотел
ее тогда терять. Шли большие споры.
* * *
Накануне отъезда в Эстонию, когда билеты на поезд и
пароход до Таллина были уже куплены и лежали у нее в
сумочке, мы сидели вечером в ресторане: друзья устроили
отвальную. Были Толстой, проф. А.Н. Чумаков, Кусиков и
др. (Володя уехал уже в Париж.) Поезд на Штеттин уходил около шести часов утра. Спутница моя боялась, что
мы засидимся и билеты потеряют свою силу. Об этом она
213
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
заявила вслух. Друзья ей заметили, что это, может быть,
будет и к лучшему, так как билеты до Москвы они всегда
нам предоставят. Тогда она, совершенно перепуганная,
вскочила и бросилась в гардеробную, схватив на ходу пальто, и выскочила на улицу. Очень взволнованный ее поступком, я кинулся вслед за ней, крикнув оставшимся, что поймаю ее и тотчас же вернусь. Однако, когда я выбежал на
улицу, я увидел спутницу, буквально несущуюся по пустому городу и надевавшую на ходу пальто. Было около трех
часов ночи. Мы бежали таким образом через весь громадный город до нашего отдаленного района. Было жутко, позорно и возмутительно. Я все боялся ее оставить: мне казалось, или она покончит с собою, или возвратится одна на
родину. А потом было уже поздно возвращаться в ресторан. Уехали, не попрощавшись с собутыльниками. Жаль,
что не нашел тогда в себе силы с нею расстаться: этим шагом я обрек себя на то глупое положение, в котором находился все годы, без вины виноватый перед Союзом.
* * *
…Вскоре Ф.М. поссорилась со Златой и отстранила от
участия в совместных наших вечеринках. Между тем
Злата, член немецкой компартии, была за мое возвращение домой. Ее присутствие меня бодрило, радовало. Она
нравилась нашему кружку как компанейский, содержательный, умный человек. Ум Ф.М. сводился на нет благодаря ее узости и непревзойденному упрямству.
* * *
…Помню ужин у А.Н. Толстого. Крандиевская была в
ожидании второго ребенка. Она угощала замечательным
214
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
итальянским салатом (ее специальность!) и московскими пирожками, которых накладывали на тарелки по
пять-шесть штук!.. В тот вечер был и Маяковский, и Кусиков, и неизменная Аннушка Чавчавадзе, компанейская
и симпатичная девушка. Толстой любил коньяк… . Никите было восемь-девять лет. Мальчуган был преинтересный – гордость родителей.
* * *
В Берлин мы приехали с Фелиссой Михайловной
«пытать счастья», ибо в Тойла есть стало нечего и больше не было кредита. Приехали мы, предварительно
списавшись со Златой, вновь возникшей в моей жизни
спустя шестнадцать лет (с 1906). Она прочла в газете
«Голос России» мою «Поэзу отчаянья», написала на редакцию (в Берлине), а та переслала мне письмо в Тойлу.
Произошло это за год до нашего путешествия, т. е. осенью 1921 г., когда я только что расстался с Марией Васильевной, с которой прожил шесть с половиной лет, и
сошелся (в августе) с Ф.М. На меня письмо Златы произвело большое впечатление, возобновилась переписка,
я написал (еще до встречи) «Падучую стремнину». О.
Кирхнер успел ее издать.
Приехали мы в Германию нищими: я – в рабочей,
заплатанной куртке, Ф.М. – в пальто из одеяла. Злата
час устроила у знакомой дрессировщицы собак, бывшей цирковой наездницы, на Gipsstrasse . Через неделю-другую я продал книги в издательство «Накануне» и
уже имел большие миллионы. (В то время арфа стоила
один миллион.)
215
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
Мы шатались по берлинским кабакам,
Удивлялись исполинским дуракам,
Пьющим водку из ушата и ведра,
Рвущим глотку, что хоть сжата, да бодра.
Эмиграцию б гулящую намять:
Пламя «грации», сулящее нам «ять»,
Да квартального, да войны, да острог.
От нахального и гнойного в свой срок
Мы избавились и больше не хотим,
Сами справились и в «Польши» не катим…
(Далее запамятовал. Рукопись этой пьесы, как и многих других, была передана г. Лившицу, моему берлинскому импресарио.)
* * *
Пока ж что приходилось добывать деньги. И вот
Лившиц (рекомендация Гзовской и Гайдарова) устроил
мне в большом зале Филармонии вечер стихов, прошедший с аншлагом. Успех был грандиозный, «полицейский час» был нарушен, в зале погас свет, а я все читал
на бис (при свечах!), хотя высший полицейский чини
стоял рядом со мною на эстраде, предлагая окончить
вечер, но публика не отпускала. Я выпустил на своем вечере Бориса Верина-Башкирова и А. Кусикова. Оба
были противоположных взглядов, но стихи у них были
добротного качества.
* * *
Голос Маяковского: шторм, идущий на штурм (штурмующий шторм).
216
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
* * *
София Сергеевна Шамардина («Сонка»), минчанка, слушательница Высших Бестужевских курсов, нравилась и
мне, и Маяковскому. О своем «романе» с ней я говорю в
«Колоколах собора чувств». О связи с В. В. я узнал от нее самой впоследствии. В пояснении оборванных глав «Колоколов собора чувств» замечу, что мы втроем (она, В. Р. Ховин и
я) вернулись вместе из Одессы в Питер. С вокзала я увез ее,
полубольную, к себе на Среднюю Подьяческую, где она
сразу же слегла, попросив к ней вызвать А. В. Руманова (петербургского представителя «Русского слова»). Когда он
приехал, переговорив с ней наедине, она после визита присланного им врача была отправлена в лечебницу на Вознесенском проспекте (против церкви). Официальное название болезни – воспаление почек. Выписавшись из больницы, Сонка пришла ко мне и чистосердечно призналась, что
у нее должен был быть ребенок от В. В. Этим рассказом она
объяснила все неясности, встречающиеся в «Колоколах собора чувств».
* * *
Когда мы с Володей жили в Симферополе (отель
«Лондонский»), Валентина Ивановна Гадзевич (поэтесса
Валентина Солнцева), служащая Петербургского медицинского института, прислала мне из Тамбова телеграмму, что родители согласны на наш брак. Я был увлечен и
готов был «осупружиться». В. В. долго тщетно меня отговаривал. Наконец он признался, что девица завлекала и
его и даже обнажилась перед ним. Я верил его каждому
слову и потому порвал с нею. Володя был верным другом.
217
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
* * *
Владимир Иванович Сидоров (Вадим Баян) – купец
из Симферополя. В «Колоколах собора чувств» я именую
его Селимом Буяном. Он выпустил книгу «Лирионетты и
баркароллы» (?!) в издательстве Вольф, уплатив за «марку» основательно. Предложил мне написать предисловие. Я написал ровно пять издевательских строк. Гонорар – 125 рублей! Человек добрый, мягкий, глупый,
смешливый, мнящий. Выступал на наших крымских вечерах во фраке с голубой муаровой лентой через сорочку
(«от плеча к аппендициту»). У него имелись мамаша, некрасивая сестра и «муж при жене». Все они, угощая, говорили: «Получайте…» Он мне рассказывал, что, ликвидировав однажды любовницу, отнял у нее каракулевый сак,
им купленный: «Не стану же покупать другого следующей…» Непревзойденно!
* * *
Он предложил мне турне по Крыму. Я дал согласие под
условием выступления Маяковского, Бурлюка и Игнатьева.
* * *
До Симферополя из Москвы мы ехали с Володей вдвоем. Сидели большей частью в вагоне-ресторане и бесконечно беседовали за стаканом красного вина.
* * *
Остановились вначале у Сидорова, потом перекочевали в отель, счета в котором оплачивал купчик Жили в одном номере – я и В.В. Он любил, помню, спать нагим под
218
УСНУВШИЕ ВЁСНЫ
одеялом. По утрам я требовал в номер самовар, булочки,
масло. В.В. меня сразу же «пристыдил»:
– Чего ты стесняешься? Требуй заморозить бутылку,
требуй коньяк, икру и проч. Помни, что не мы разоряем
Сидорова, а он нас: мы ему даем своими именами значительно больше, чем он нам своими купецкими деньгами.
Я слушал В.В., с ним согласный. Однажды все же купчик не выдержал взятой на себя роли мецената и, стесняясь и краснея, робко указал нам на крупный счет. И тогда
Володю прорвало: чего только он не наговорил Сидорову!..
– Всякий труд должен быть, милейший, оплачен, и
разве не труд – тянуть за уши в литературу людей бездарных? Вы же, голубчик, скажем открыто, талантом
не сияете. И кроме того, мы разрешали вам выступать
совместно с нами, а это чего-нибудь да стоит. У нас с
вами не дружба, а сделка. Вы наняли нас вас выдвинуть,
мы выполняем заказ. Предельной платы вы нам не назначили, ограничившись расплывчатым: «Дорожные
расходы, содержанье в отеле, развлеченья и проч.». Так
вот и потрудитесь оплачивать счета в отеле и вечерами
в шантане, какие мы найдем нужным сделать, принимаем в себя только потребное нам, впрок запасов не
делаем. Вообще выдвиг бездарности уже некий компромисс с совестью. Но мы вас, заметьте, не рекламируем, не рекомендуем – мы даем вам лишь место около себя на эстраде. И это место мы ценим чрезвычайно
дорого. И поэтому одно из двух: или вы, осознав, отбросьте вашу мелкобуржуазную жадность, или убирайтесь ко всем чертям!
219
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
* * *
Почти ежевечерне мы пили шампанское в «Бристоле». Наши вечера скрашивали некая гречанка Людмила
Керем, интеллигентная маленькая шатенка, и кафешантанная певица Британова, милая и приличная. Пивали
обыкновенно по шести бутылок, закусывая жженым
миндалем с солью.
* * *
Владимир пил очень мало: иногда несколько рюмок,
большей частью вина, любил же шампанское марки <…>.
Однажды мы предприняли автопоездку в Ялту. Когда уселись в машину, захотели на дорогу выпить коньяку. Сидоров распорядился, и нам в машину подали на подносе
просимое. Дверцы машины были распахнуты, и прохожие с удивлением наблюдали, как футуристы угощались
перед путем. В Гурзуфе и Алупке мы также заезжали погреться. В Ялту прибыли поздним вечером. Шел снег. В
комнате было прохладно. Ходили в какой-то клуб на танцы. Крым, занесенный снегом!..
…Подъехал Бурлюк. И.В. Игнатьев («Петербургский глашатай») не прибыл: женился в Спб., женился и зарезался.
Из Симферополя покатили в Севастополь. Маяковский и Бурлюк обещали мне выступать всюду в обыкновенном костюме, и Бурлюк – лица не раскрашивать. Однако в Керчи не выдержали. Маяковский облачился в
оранжевую кофту, а Бурлюк – в вишневый фрак при зеленой бархатной жилетке. Это явилось для меня полной неожиданностью. Я вспылил, меня с трудом уговорили выступить, но зато сразу же после вечера я укатил в Питер.
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]