Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Революция как средство. Кн.1
.pdf
полгода нырнул сюда в противогазе и… Все его вещички уже
давно на свалке. Говорят, извёстка убивает всю заразу, так я
тут раз десять всё побелил: и бетонный пол, и потолок, и стены. Короче, я тут пару раз ночевал и ничего – живой. С мебелью, конечно, напряжёнка, но, как видишь, матрас, бельишко
кое-какое, столик и два стула я сюда незаметно затащил. Тут
у нас детсад неподалёку, сторож – постоянно спит, вечерком
сгоняю и дёрну там чистое бельё из прачечной. Да и пожрать
тебе чего-нибудь принесу. Из пацанов об этой конуре кроме
меня никто не знает – это чисто моя берлога. Правда есть пара
«тёлок»[161], которые в курсе, но поверь: эти отличницы сюда
приходят только со мной, и только когда «плохой мальчик»
их сюда за ручку приведёт.
Влад улыбнулся и, сев на небольшой стул у столика, приготовился слушать. Указав Сорвашу на соседний стул, он, закинув ногу за ногу, сказал:
– Ну, колись, что там за «непонятка» с тобой на «катране»
приключилась.
Сорваш сел на стул, глубоко вздохнул и начал свой рассказ…
Начал он с того, что родителей своих никогда не знал, и
единственным человеком, который его воспитывал, был
картёжник и аферист по кличке Терлей. У Терлея было имя –
Рифат, по национальности он был татарином, ни жены, ни
детей у него не было, жил он в постоянных разъездах, а занимался он…
Сорваш точно не знал, чем тот занимался в детстве и юности – самые ранние упоминания Терлея о своей «деятельности» начинались с того, как в восьмидесятых он промышлял
шулерством в поезде «Андижан – Москва»…
Особенность его подхода была в том, что он не обыгрывал
людей в самом поезде – там он выбирал более или менее состоятельных и азартных – потенциальные игроки ему были
нужны для осуществления другого тщательно разработанного
плана, в котором жертвам было уготована ещё более страшная
участь.
[161] Жаргон – здесь, девчонок. (Прим. автора).
219
221
Познакомившись и обменявшись координатами, со временем, Терлей появлялся в их жизни и затягивал их на «постановку»[162]. Человека прикармливали, давали поиграть – давали даже выиграть! – и в один прекрасный день случалась
игра с серьёзными людьми.
Главной задачей было сделать так, чтобы человек выпил
хотя бы немного спиртного во время игры, как говорится, для
запаха, и наутро жертва уже просыпалась в обнимку с полуголой девушкой и со страшной головной болью. Вокруг было
разбросано множество бутылок, расставлены пепельницы с
грудами окурков, лежали женские трусики, лифчики…
Одним словом, у человека складывалось впечатление, что
он напился до чёртиков, так как абсолютно ничего не помнил.
На самом деле, в определённый момент, ловкий жулик,
капнув ему – или им, если человек был не один – в алкоголь
по несколько капель клофелина, просто ждал, когда человек –
или люди – вырубится, и начиналась подготовка к спектаклю.
Подъехавшая бригада расставляла атрибуты пьянки по съёмной квартире, и выглядело всё это так, как будто выпито было
столько, что можно было и сгореть от алкоголя.
Утром, превозмогая ужасную головную боль, человек пытался вспомнить, что же произошло, но услышав щебетание
девушки лёгкого поведения, с восторгом рассказывавшей о
том, что она ещё никогда в жизни ничего подобного не видела,
человек обычно сдавался и начинал верить всему, что слышал.
В этот момент Терлей – также изображая тяжёлое похмелье – начинал свою часть спектакля. Он брал со стола записи – которые обычно делаются во время игры – и, подсаживаясь к игроку-жертве, показывал тому умопомрачительную
сумму долга, которая была отражена, как причитающаяся с
проигравшего.
Карточный долг – дело святое, и жертвы отдавали всё
сполна.
Терлей-Рифат был циничным и жестоким человеком, его
моральные принципы вряд ли можно было бы определить
даже как первобытно-животные – да и были у него хоть каки-
[162] Жаргон – запланированное криминальное деяние с
элементами актёрства и срежиссированными действиями группы
преступников. (Прим. автора).
220
222
е-то принципы вообще?! – в погоне за купюрами он, не задумываясь ни на секунду, ломал людские судьбы и не останавливался ни перед чем.
Бывали моменты, когда он – по собственному признанию – внаглую ставил человека на «гоп»[163] только потому,
что ему приглянулся его «прикид»[164].
Одержимый идеей выпотрошить карманы своей жертвы он
порой забывал про долгие многоходовые комбинации и просто вливал лошадиную дозу клофелина в стакан своей жертвы.
Человек отключался моментально, и мерзавец Терлей, пользуясь его беспомощностью, снимал с бесчувственного тела всё
что ему приглянулось, вплоть до обуви. Ублюдка не волновало, что большое количество сосудорасширяющего препарата
провоцировало резкое падение давления и доводило человека
до состояния комы, выкарабкаться из которой жертве было
уже не суждено.
Расчётливый и бессердечный негодяй, Терлей частенько
возвращался с гастролей при больших деньгах, но продолжал
скитаться по съёмным углам, так как дома своего не имел и
гордо называл себя «бродягой по жизни»[165], хотя довольно
тесно общался с представителями правоохранительных органов.
Порой непросто было провести чёткую грань между тем,
где кончался Терлей, общавшийся с различными «криминальщиками», и начинался Рифат, обнимавшийся с людьми в погонах у всех на глазах. На неоднократные намёки от знакомых
на то, что достойному «бродяге» не положено так откровенно
якшаться с милицией, Терлей – с присущей ему изворотливостью – отвечал:
– Обмануть мента – «считается»[166] – я его купил, продал и снова купил, и «считается» втройне! А если кого из брат-
[163] Жаргон – ограбление. (Прим. автора).
[164] Жаргон – одежда. (Прим. автора).
[165] Жаргон – в преступном мире – лихой человек,
ориентированный больше на свои интересы, чем на интересы
криминального сообщества. (Прим. автора).
[166] Жаргон – приветствовать, одобрять. (Прим. автора).
221
223
вы «примут»[167], то куда все бегут? Ко мне! Терлей порешай, «потри»[168] там с ментами… И я пойду, и буду тереть, а
скажут: «Налей!», – налью, и я порешаю всё правильно, потому и «погоняло» у меня – Терлей. Тру, лью и делаю красиво…
Заслышав такие речи, многие предпочитали воздержаться от дальнейших дискуссий на эту тему, и торжествующий
Терлей, упиваясь своей неуязвимостью, продолжал творить
свои тёмные делишки под милицейской «крышей»[169].
Были в жизни Терлея увлечения и дела, о которых он –
зная об уровне благонадёжности товарищей по цеху – никогда, никому и ничего не рассказывал.
Одной из таких слабостей было занятие практическим
или – как его ещё называют – цыганским гипнозом.
Во время одной из отсидок (ещё в глубокой молодости) он
познакомился с пожилым цыганом, который, не раскрывая секретов – в общих чертах, поведал Терлею о кое-каких возможностях человека. В частности, цыган рассказывал: почему все
«ромалэ» для обывателя выглядят на одно лицо; зачем им яркая одежда; как выбирают жертву; почему заговаривают с ней
одновременно в два, три, а то и четыре «жала»[170]; и многое
другое…
Терлей так и не выпытал у хитрого цыгана ни одного секрета, но, задавшись целью понять, как работает цыганский
гипноз, с тех пор по крупицам собирал информацию об этом
феномене. Несколько лет плотно общаясь с представителями
одной из самых закрытых сект в мире – которыми цыгане являются со времён своего исхода из Индии – он, освоив азы
наведения транса по-цыгански, приступил к практическому
применению этого грозного психологического оружия.
Во-первых, Терлей кардинально поменял подход к тому,
как он должен был выглядеть. Все цыгане – на одно лицо, значит, и ему надо было выглядеть так, чтобы его было трудно
вспомнить и описать. Если у цыганок рабочая одежда – яр-
[167] Жаргон – арестуют. (Прим. автора).
[168] Жаргон – здесь, переговори. (Прим. автора).
[169] Жаргон – прикрытие, покровительство. (Прим. автора).
[170] Жаргон – здесь, в количестве двух, трёх или четырёх человек.
(Прим. автора).
222
224
кие юбки, чтобы всё рябило в глазах и отвлекало внимание, то
у одиночки Терлея всё должно было выглядеть неприметно:
чёрного или серого цвета, чтобы жертве было не за что зацепиться, описывая преступника.
Во-вторых, Терлей избавился от всех слов-паразитов и перестал носить часы и прочие украшения. Он опустошил свой
образ настолько, что даже его выражение лица было трудно
восстановить в памяти по какими-либо запоминающимся
гримасам или особенностям.
А также, Терлей обучился правильно подстраиваться под
психотип человека, подбирать слова, которые усыпляли бдительность жертвы. Если в разговоре того – на кого он открывал охоту – преимущественно звучали слова и выражения:
«посмотрим», «поглядим», «будет видно», то Терлей сразу же
делал вывод: пред ним – визуалист, то есть человек, который
мыслит зрительными категориями, значит, и в своей речи он
употреблял такие же выражения, звучавшие приятной музыкой для мозга обрабатываемого им объекта.
Терлей научился незаметно «отзеркаливать» движения
того, с кем имел дело, и это было уже кое-что посерьёзнее, так
как воздействовало на подсознание, на «внутренний радар»
человека.
Несколько часов общения в таком режиме расслабляли
жертву настолько, что человек, коротающий путь за разговором в купе поезда, почти уже чувствовал в собеседнике настоящую родственную душу. Обычно всё это списывается на
так называемый «эффект купе», когда незнакомые люди, откровенничая с первым встречным, рассказывают о себе такие
вещи, которые при других обстоятельствах ни за что и никому не рассказали бы. В такие моменты у людей выключается
внутренний фильтр и в голове звучит: «Вот выйду из поезда
и больше не увижу этого человека никогда, так что можно излить душу по-полной…».
В завершение ко всему Терлей обучился ещё двум техникам подстройки к подсознанию человека: синхронному морганию и дыханию в такт. Звучит смешно, но это настолько
действенные инструменты влияния, что практически являются ключевыми в наведении транса.
223
225
Если попутчик благополучно попадал под влияние всех
четырёх приёмов, то Терлей «прибалтывал»[171] человека на
всё что угодно, и люди рассказывали о себе, о родных, о близких, о сослуживцах, шли вместе с ним в ресторан, соглашались перекинуться в картишки…
Тогда-то Терлей и отсортировывал свои будущие жертвы
по значимости и по порядку. Кто-то, рассказав о том, что должен унаследовать большой дом, попадал в его долгосрочную
разработку, кого-то он усилием воли заставлял заснуть и снимал слепки с ключей от квартиры, а потом – предварительно
выудив информацию о распорядке дня, времени проводимом
на работе, о родных и близких – продавал эту наводку представителям многочисленных банд домушников или налётчиков.
В общем, Терлей пользовался тем, что люди в основной
массе своей пренебрегают советом не общаться с незнакомцами.
Зачастую их подводила самоуверенность: «Я же взрослый
умный человек, главный инженер, имею высшее образование…
Ну, что… Ну, посидели, выпили, ну, в картишки перекинулись,
разошлись как в море корабли и назавтра обо всём забыли…».
Однако если самоуверенный инженер через неделю забыл
даже то, как выглядел его случайный попутчик, то Терлей, отлучаясь в туалет, делал в маленьком блокноте записи иголочкой, которые впоследствии, посыпав графитом от карандаша
или потерев копировальной бумагой, превращались в ценный
архивный документ с адресами, именами и прочими деталями
из жизни самоуверенного обладателя дома, дачи, красного диплома и зарплаты в двести восемьдесят рублей в месяц.
Поезд «Андижан – Москва» был не единственным маршрутом, на котором промышлял Терлей.
Свободный охотник – никому не подчинявшийся гастролёр – поднаторел в своём деле настолько, что стал для преступного мира довольно крупным поставщиком клиентуры, и
здесь сработал закон «всемирного тяготения». Терлея «подтянули» на разговор серьёзные представители того самого мира,
который он обильно снабжал наводками. С ним захотел познакомиться человек, отказывать которому было не принято,
[171] Жаргон – здесь, уговаривал. (Прим. автора).
224
226
и Терлей послушно предстал пред светлы очи одного из самых уважаемых людей в воровском мире.
После этого разговора Терлей клятвенно пообещал уважаемым людям и самому себе, что в поездах он будет работать
только с разрешения (и после оповещения) соответствующих
персон, а также будет заносить приличную долю с добытых
«куражей» – с целью поддержки чаем, куревом и прочими необходимостями – для тех, кто страдал в неволе…
Нажив немало седых волос во время этого разговора,
Терлей решил сменить квалификацию и осесть на родине –
в Андижане, там, по крайней мере, вместо суровых русских
людей, можно было иметь дело с азиатскими картёжниками,
которые были гораздо более далеки от жёстких понятий преступного мира.
В Узбекистане чинопочитание и связи тех, кто садился за
игровой стол, с лихвой перекрывали отсутствие «понятий», и
риски их несоблюдения были минимальны. Эта среднеазиатская республика – вплоть до распада Союза – была государством в государстве, и кое-какие общепринятые законы там не
действовали вообще.
Вот один наглядный пример…
Однажды, в самом начале девяностых, в пригороде
Андижана, Терлей увидел кочевых цыган-люли[172], которые
двигались в сторону города на арбе с большими колёсами.
Среди замызганных смуглых детишек сидел маленький
мальчик с русыми волосами, который явно выбивался из этой
пёстрой компании. На вид мальчишке было года четыре, он
испуганно смотрел своими голубыми глазёнками по сторонам, и по заплаканному лицу было видно, что находился он
явно не в привычной для себя обстановке.
Терлей окликнул старшего, что управлял лошадью, запряжённой в повозку, и тот, передав поводья сидевшему рядом
человеку, спрыгнул с арбы.
Торг был не долгим, хозяин повозки крикнул что-то на
таджикском, и повозка остановилась.
Терлей подошёл к ней и внимательно посмотрел в печальные и опухшие от слёз глаза русского мальчика.
[172] Среднеазиатские цыгане. (Прим. автора).
225
227
– Вадик, твои родители сказали, что теперь ты будешь
жить со мной, пошли, – Терлей широко улыбнулся и протянул к мальчишке руки, пытаясь снять его с повозки, но тот в
ответ беззвучно заплакал и неловко попытался отодвинуться
вглубь телеги. – Не бойся, пойдём со мной, у меня дома много
игрушек, есть собака и кошка, а ещё есть велосипед, – сказав
это, Терлей подхватил мальчика на руки и, сняв с телеги, поставил его на землю. – Пошли, пошли…
Продолжая приговаривать, Терлей увлёк голубоглазого мальчишку за собой, держа его за руку, а Вадик, смирившись, шёл за человеком, которого видел в первый раз и горько
плакал в надежде на то, что кто-нибудь подойдёт и спросит:
«Мальчик, почему ты плачешь?..».
Но никто не подошёл. Окружающие были заняты своими
делами, и никого не смутил вид плачущего мальчика, которого вёл за руку не то его отец, не то – старший брат. Восток –
дело тонкое, здесь семейные взаимоотношения имеют свои
правила и оттенки.
Время – с того момента, как Терлей обзавёлся помощником в виде юного голубоглазого мальчишки – летело для одного быстро, а для другого оно тянулись мучительно долго.
Первый – наслаждался жизнью и получал все «тридцать три
удовольствия», второй – был лишён элементарных детских
радостей и рос бы как бурьян, но в один прекрасный день
Терлей переехал в дом, в котором все стены были заставлены стеллажами с книгами. Вадику – тогда ещё не Сорвашу,
а именно Вадику – исполнилось семь лет, когда однажды
Терлей в приподнятом настроении вошёл в глинобитную мазанку, в которой они вдвоём ютились, и сказал:
– Теперь будем жить как короли – я выиграл хату!
В тот же день они собрали свой нехитрый скарб и переехали в частный домик, недалеко от автовокзала.
За те четыре года, что юный помощник картёжника провёл
в стенах этого небольшого, но уютного домика, он научился
читать и прочёл добрую половину всего, что стояло на полках.
На счастье Сорваша, тот неудачник – кто проиграл Терлею
свой дом вместе со всем его содержимым – увлекался коллекционированием подписных изданий, и в распоряжение маль-
226
228
чика попали отливающие золотом переплётов тома Пушкина
и Тургенева, Лермонтова и Толстого, Дюма и Жюль Верна…
Этот подарок судьбы в буквальном смысле слова спас
душу Сорваша, и он сумел создать свой мир, параллельный и
красивый, там жили достойные и честные люди, которых он
сам придумывал, с которыми вслух разговаривал длинными
бессонными ночами…
Когда Терлей возвращался со своих «эксов»[173] домой
угрюмый и усталый – Сорваш вновь надевал маску маленького злого гения, который «ботал по фене»[174] и показывал
с картами такие фокусы, что ему мог позавидовать любой
взрослый жулик.
Когда Сорвашу было лет одиннадцать, Терлею кто-то рассказал про методику работы с детьми, которая позволяла развивать у них удивительные особенности: видеть предметы –
нарисованные на листах бумаги или картона – даже когда на
глазах у ребёнка была плотная повязка.
Терлей загорелся этой идеей, и с того дня жизнь Сорваша
превратилась в сплошные упражнения по концентрации внимания с закрытыми или завязанными глазами. Терлей заставлял мальчика часами представлять себе лист бумаги, который
учитель-мучитель держал перед его лицом. Нужно было попытаться увидеть то, что на нём было изображено с обратной
стороны.
Лишь через два года непрерывных усилий Сорваш обрёл
способность видеть с закрытыми глазами. Когда он в первый
раз сказал о том, что белая светящаяся точка отделилась от его
переносицы, прошла сквозь повязку на глазах, прошла сквозь
картон и чётко отпечатала в его мозгу чёрный треугольник,
грубо нарисованный ручкой – радости Терлея не было предела. Он скакал по дому как умалишённый и возносил хвалу
Всевышнему за то, что тот услышал его молитвы и послал неразумному отроку этот дар.
Терлей побежал на вокзал и накупил чебуреков, пирожков
с картошкой, конфет и устроил Сорвашу настоящий праздник. Вывалив на стол несколько больших бумажных свёртков
[173] Жаргон – здесь, преступление, налёт. (Прим. автора).
[174] Жаргон – разговаривал на «блатном» языке. (Прим. автора).
227
229
с проступающими пятнами жира, ликующий Терлей убежал
куда-то, оставив Сорваша пировать в одиночестве.
Рачительный мальчишка не стал объедаться и растянул
удовольствие на несколько дней. Привычка делить еду на несколько частей не раз спасала его от голода, и в этот раз Сорваш
тоже поступил благоразумно. Отделив мясо от теста чебуреков, он положил его в морозильник старенькой «Бирюсы» –
холодильника, который наряду с радиоприёмником, был частью небогатой обстановки их общего с Терлеем дома. Этого
мяса ему должно было хватить на несколько готовок супа, который он себе варил из всего, что только мог раздобыть.
Сорваш, ел мало, подобно Мафусаилу[175], который по
преданию жил долго лишь потому, что питался нектаром и
финиками. Мальчишка поддерживал себя в тонусе благодаря
плодам большой урючины и ореха, которые росли на участке.
Курага, которую Сорваш заготавливал летом и осенью, грецкие орехи и зёрна от косточек урюка, припрятанные на чердаке, служили ему неприкосновенным запасом на тот случай,
когда Терлей не появлялся дома целыми неделями. Лепёшки
ему всегда приносил сосед, так как у них был свой тандыр, и
на Востоке положено угощать соседа, когда сам печёшь хлеб.
Ловушка для птиц, состоявшая из перевёрнутого тазика, палочки, длинной нитки и горстки крошек от лепёшки, позволяла Сорвашу иногда лакомиться голубятиной, что в Азии,
кстати, считается вполне нормальным.
В силу ли того, что этот маленький человек был постоянно погружён в себя, в силу ли его скромного рациона питания
(либо по каким-то ещё причинам), но паранормальные способности Сорваша в один прекрасный день развилась до такой степени, что напугали его самого.
Однажды, медитируя с повязкой на глазах, он вдруг почувствовал, что его сознание переносится туда, откуда доносился запах свежеиспечённого хлеба, а именно – за высокий
соседский дувал[176]. Оцепеневшее тело его было как будто
охвачено какой-то сладкой слабостью, ему совсем не хотелось
двигаться, а его внутренний взор вдруг скользнул по двору и
[175] Один из праотцов человечества, прославившийся своим
долголетием. (Прим. автора).
[176] Глинобитный забор в Азии. (Прим. автора).
228
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]