Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Революция как средство. Кн.1
.pdf
ГЛАВА 16
Сорваш
После того как капризные вундеркинды прервали видеосеанс, все юные дарования кроме Влада и Сорваша разъехались
по домам.
До этих двоих не то что бы никому не было дела, скорее,
наоборот, несмотря на кажущееся безразличие к ним со стороны их патронов, они были для тайного катрана едва ли не
самым ценным активом. Неординарные способности капризных папенькиных сынков, которым выпало «счастье» иметь
родителей склонных к азартным играм, заключались в том,
что они могли хорошо считать в уме и запоминать сложные
комбинации. Безусловно, для таких игр как преферанс – эти
способности были просто незаменимы, и детей понемногу
приобщали к кругу людей, среди которых им предстояло вращаться в будущем.
Способности Сорваша и Влада были гораздо более важными в практическом плане. Сильный удар, способный свалить быка, ценился во все времена, а умение видеть карты насквозь – вообще было для любого «шпильмана»[147] подарком судьбы.
Сорваш был уникумом, который, по мнению опытных
игроков, мог составить целое состояние, если его возможностями умело – и самое главное, тайно – распорядиться, однако именно в этой плоскости и возник спор среди уважаемых
людей.
Дело в том, что честная игра не предполагала такого преимущества с какой-либо одной стороны, а если учесть, что один
[147] Жаргон – карточный игрок, картёжник. (Прим. автора).
209
211
игрок за столом мог видеть карты насквозь, то сама игра теряла всяческий смысл.
Можно прекращать это занятие, переквалифицироваться
в «балаганщики»[148] и показывать фокусы в цирке – была
позиция одних.
Мнение других заключалось в том, что можно было попробовать использовать такого игрока в тайне – «в тёмную» – на
что первые резонно возражали: за такое дело могут серьёзно
«спросить»[149].
Честная игра среди достойных людей не подразумевала
крапления, меток и прочих ухищрений, и за это можно было
поплатиться жизнью. По большому счёту, Рустам-Золотой
был своеобразным арбитром, который, зная всевозможные
трюки, наблюдал за тем, чтобы никто из жуликов не жульничал (как бы странно это не звучало).
По определению, в случае, если одна из сторон уличала
в нечестной игре противоположную сторону, то спрос за это
был жёсткий, поэтому на ежегодную сходку картёжников все
приезжали тайно, и совсем не обязательно, что уехавших со
«сходняка» – по количеству – должно было быть столько,
сколько и приехало первоначально.
На кону обычно стоял серьёзный куш в виде машины, а за
такие деньги в этих кругах могли убить, особо не задумываясь,
правда, предварительно всё грамотно обосновав и получив согласие самого «убиваемого». Нередко – по словам бывалых
урок – «накосячивший»[150] даже сам копал себе могилу, обливаясь слезами и моля о пощаде. Пощады не было, и это служило серьёзным уроком для всех остальных: картёжный долг
в преступном мире – это святое.
Позволить запятнать честную игру – пусть даже сверхчеловеческими способностями игрока с одной стороны – и тем
самым обесценить результат, Золотой счёл неправильным
и недостойным. Однако и пропустить мимо ушей, что такое
стало возможным тоже было нельзя, ведь если бы кто-то ещё,
[148] Жаргон – артисты. (Прим. автора).
[149] Жаргон – здесь, наказать. (Прим. автора).
[150] Жаргон – здесь, провинившийся. (Прим. автора).
210
212
кроме Сорваша, мог развить у себя такие способности, то это
могло положить конец самому понятию – честная игра.
«Андижанские», зная о том, что Золотой в авторитете на
территории всего Союза, привезли на смотрины Сорваша для
того, чтобы убедить Золотого сыграть по-крупному, сорвать
большой куш. Терлей, один из андижанских картёжников, который заметил и развил у мальчишки эти сверхспособности,
даже кличку ему придумал соответствующую – Сорваш, от –
сорвать куш…
Дилемма заключалась в том, что «Андижанские» хотели
«шваркнуть»[151] сочинский «катран» и, вернувшись домой
с большими деньгами, уйти за кордон по горным басмаческим[152] тропам.
Предприятие обещало большие барыши, но и риск был
огромным.
Многоходовка предусматривала пару лет подготовки, поднятие ставок в игре Кавказ-Азия до нескольких миллионов
рублей и, собственно, сам отход через Таджикско-Афганскую
границу.
Не секрет, что басмачество в Средней Азии было полностью искоренено только к 1942 году, и, в принципе, ещё были
живы люди, знавшие такие тропы, о которых советским пограничникам было мало что известно. В горах нет контрольно-следовых полос и заборов, и при наличии знающего местность и распорядок пограничных нарядов проводника, шансы
прорваться были довольно высоки.
Золотой, может быть, и согласился бы на эту авантюру – в
душе он всегда мечтал о красивой жизни за границей, и его не
остановило бы ни то, что нужно было шваркнуть катран, ни
то, что за одни только разговоры, пахнущие госизменой, можно было схлопотать серьёзный срок – его останавливало одно:
он не верил андижанцам.
Несмотря на то, что они открылись ему и позвали в такое
дело, он прекрасно знал, что сразу же после перехода границы
его уберут. Такая перспектива Золотого не прельщала, но и
[151] Жаргон – здесь, завладеть обманным путём. (Прим. автора).
[152] Военно-политическое движение населения Средней Азии,
возникшее после революции 1917 года, басмачи называли себя
моджахедами. (Прим. автора).
211
213
предложение, сделанное в довольно открытой форме, обязывало либо согласиться, либо навсегда замолчать – такая вот
образовалась вилка.
В общем, спор, начавшийся с обсуждения этики среди
картёжников, перерос в спор о том, можно ли было провернуть всё так, чтобы никто за эти пару лет не проболтался.
Золотой свёл всё именно к тому, что если даже переступить
через «понятия» о порядочности в игре, то всё может плачевно закончиться уже на уровне подготовки, так как: «знают
двое – знает и свинья», и авантюра приведёт её организаторов
на воровскую «пику» раньше, чем они думают.
Чтобы обезопасить себя от перспективы быть втянутым в
дальнейшее исполнение планов андижанцев Золотой порекомендовал им сделать выбор: либо «определиться»[153] перед
воровской сходкой о том, что есть «человечек», обладающий
сверхспособностями, и обозначить проблему для всего сообщества «игровых»[154], либо избавиться от самого источника
проблемы раз и навсегда и продолжать жить и играть по «понятиям».
Андижанские обещали подумать и сообщить о своём решении не позднее утра.
Во время беседы присутствовавшие в комнате с резной
мебелью из ореха не подозревали, что тот, чью судьбу они
решали, видел и слышал всё происходящее, несмотря на то,
что смотрел в тот момент видео с Брюсом Ли в компании малолетних вундеркиндов. Сорваш не рассказывал своему учителю Терлею – которого знал сколько себя помнил – что он
давно обрёл способность не только видеть карты насквозь, но
умел отправлять своё сознание на расстояние и мог видеть и
слышать происходящее за несколько десятков метров от того
места, где находился.
Он был и сам серьёзно напуган, когда в первый раз, впав в
некое оцепенение, вдруг почувствовал, что его сознание как
бы раздвоилось: одна половина осталась в его неподвижном
теле с остекленевшим взглядом; а вторая – как во сне – могла
парить в воздухе и проходить сквозь стены.
[153] Жаргон – здесь, рассказать. (Прим. автора).
[154] Жаргон – здесь, картёжники, шулера. (Прим. автора).
212
214
Сорваш решил не рассказывать Терлею о том, что с ним
произошло, так как не питал особой любви к человеку, который держал его в заточении почти весь последний год. С того
момента, когда Сорваш в первый раз отгадал масть карты,
Терлей не отпускал его от себя ни на шаг.
Мало того, что он даже настоящего имени своего никогда
не знал – Терлей называл его то Вадимом, то Владиком – так
и на все вопросы о том, кем ему приходится Терлей, Сорвашу
приходилось довольствоваться размывчатыми ответами, наподобие: «Когда ты был маленький, твои родители умерли, и
я взял тебя к себе…».
Несмотря на то, что у картёжника Терлея время от времени появлялись приличные суммы денег, он был из тех людей,
что привыкли жить одним днём – ничего не откладывал и мог
спустить всё до копейки в одну ночь. В моменты безденежья
Сорвашу приходилось особенно нелегко, по правде сказать, и
в хорошие-то времена стол Терлея особо не изобиловал яствами, а в трудные минуты сухая лепёшка с чаем была единственным блюдом и на завтрак, и на обед, и на ужин.
Сорваш начал подумывать о побеге, но убежать и укрыться
где-нибудь в Андижане от картёжника с огромными связями
ему представлялось маловероятным.
Сорваш видел Терлея в обществе прокуроров, судей и высоких милицейских чинов, они общались между собой как
лучшие друзья, и это наводило на очень неприятные мысли.
В школу Сорваш никогда не ходил, его главным учителем
до поры была улица, да андижанская толкучка – один из самых больших базаров в Средней Азии позднего СССР.
По субботам Терлей обязательно отправлялся на толкучку, чтобы узнать последние новости, встретить того, кого
надо было встретить, поговорить, поиграть, отведать плова,
и Сорваш обычно неотступно следовал за ним. Худой, загорелый и молчаливый Сорваш был похож если не на сына
Терлея, то на его младшего брата. В Азии считается в порядке
вещей, когда ребёнок постоянно следует по пятам взрослого
родственника, более того, идти маленькой кучкой – вполне в
традициях Востока.
В Азии вообще многое воспринимается по-своему, к примеру, мог ли себе представить среднестатистический житель
213
215
российского Нечернозёмья в 1986 году, что его сынишка в
свои пять-шесть лет уже будет зарабатывать торговлей семечками или лепёшками?
Вряд ли!
А в Оше и Андижане можно было запросто увидеть картину, когда ребёнок в одиночку толкал в сторону базара двухколёсную тележку, в которой рядами были уложены лепёшки,
заботливо укутанные в чистую белую материю. Можно было
по дороге остановить мальчишку и купить горячую тандырную[155] лепёшку, посыпанную семенами лука, которые, побывав в печи, источали вкуснейший аромат. Сделать это можно было прямо на улице, цена вопроса – пятнадцать советских
копеек.
Самое интересное, что ребёнка к занятию торговлей никто
не принуждал, он был счастлив от того, что взрослые ему доверили такую важную миссию, а ещё, он был горд тем, что уже
зарабатывал на свою будущую свадьбу!
В это трудно поверить, но к десяти годам многие мальчишки уже знали свою вторую половину в лицо – такое сватовство было нормальной практикой в среде националов.
Будет ли после этого удивлён уважаемый читатель, когда
вновь услышит слова про то, что Сорваш никогда не ходил в
школу, а последний год своей жизни вообще сидел взаперти
и занимался тем, что разучивал с Терлеем различные карточные игры?
Когда Терлей засобирался в Ош поиграть по-крупному, то
у Сорваша появилась призрачная надежда на то, что, может
быть, там ему удастся улизнуть от ненавистного учителя-мучителя – так в душе Сорваш называл Терлея после того, как
несколько раз в состоянии транса его второе «Я» поприсутствовало при разговорах Терлея с другими картёжниками.
Учитель-мучитель в тайных беседах с мрачными типами откровенно называл его товаром и предлагал им как-нибудь
воспользоваться его – Сорваша – умением видеть масти карт,
которые были перевёрнуты картинками вниз.
В тот момент, когда на Ошском катране возле Сулейманки
в комнату, где шёл просмотр запрещённого видео, вошёл Влад,
то в душе Сорваша зажёгся лучик надежды: «Может быть,
[155] Тандыр – печь из глины в Азии. (Прим. автора).
214
216
этот уверенный в себе мальчишка сможет выручить попавшего в беду на узбекской махалле сверстника-славянина…», – подумал он.
После того, как Влад назвал ему адрес, по которому его
можно было найти, да ещё и добавил: «Если чё – там найдёмся…», – Сорваш решил, что лучшего шанса ему дожидаться не
стоило. Этой фразой Влад сказал всё, о чём только мог мечтать попавший в безвыходную ситуацию андижанский подросток – он кожей почувствовал, что эти слова были адресованы
ему в качестве протянутой руки помощи и решил для себя: сегодня или уже никогда.
Такой фатализм царил на душе у Сорваша неспроста.
Когда он, пребывая в трансе, переместил сознание в комнату с
резной ореховой мебелью и услышал, что к утру должна была
решиться его судьба – он понял, что если собравшиеся решат
сохранить игровые традиции в неприкосновенности, то его
дни – или даже часы – будут сочтены.
Тягостное чувство, которое появляется на сердце в такие
моменты, сложно сравнить с какими-либо другими ощущениями, даже горечь утраты близкого человека, наверное, не
давит так сильно, как знание того, что тебе самому осталось
недолго жить на этом свете. В такие моменты человек хватается и за соломинку…
Остаток ночи – для тех, кто играл – пролетел незаметно,
с первыми лучами солнца в комнату, где на шёлковых курпачах[156] спал безмятежным сном Влад, вошёл взбудораженный Лыня. Он потеребил Влада за плечо и, скривив физиономию, процедил:
– Вставай малой, тут по ходу «непонятка», надо «линять»,
пока не поздно.
Коронная фраза: «Линяем, пока не поздно!», – легла в основу клички этого авторитета, слово «линять» превратилось в
имя – Линь, а позднее – ассимилировалось до Лыня. Этот тип
всегда отличался тем, что каким-то непостижимым образом
предчувствовал приближавшийся «кипиш»[157] и умудрялся
технично исчезнуть ещё до того, как…
[156] Узбекский национальный матрац. (Прим. автора).
[157] Жаргон – здесь, переполох. (Прим. автора).
215
217
Кивнув на выходе из дома Щуке, который, стоя у крыльца,
о чём-то шептался со здоровенным детиной в спортивном костюме, Лыня спокойно подошёл к воротам, отодвинул засов,
открыл дверь и, резко вытолкнув Влада, сам выскочил на улицу с таким проворством, как будто и не было за его плечами
ночи в угаре.
– Теперь, малой, надо делать ноги – беги и не останавливайся. Всё, вперёд!
С этими словами Лыня хлопнул Влада по плечу и, убедившись, что тот набрал хорошую скорость, уже через секунду
сам рванул в противоположную сторону.
Влад пробежал две автобусные остановки и, время от времени оглядываясь назад, начал сбавлять темп. Остановившись
на секунду, чтобы завязать шнурки, он, тяжело дыша, оглянулся назад и увидел, что в утренней мгле вдалеке появился
силуэт автобуса.
Влад резко рванул вперёд – до следующей автобусной
остановки было совсем недалеко – ему очень хотелось поскорее оказаться среди людей или, как минимум – в компании
водителя автобуса, только что вышедшего на маршрут.
На счастье Влада сине-белый автобус «ЛАЗ» третьего
маршрута ехал медленно, и к тому времени, когда он прибыл
на остановку, запыхавшийся и взмыленный Влад уже стоял
под её козырьком, держась за свой левый бок. Уставший, но
счастливый Влад плюхнулся на заднее сидение, и только когда двери со скрипом закрылись – он наконец-то почувствовал
себя в относительной безопасности.
Добравшись на «тройке» до базара, Влад сошёл и дальше
уже двигался пешком, вдоль берега реки, по хорошо ему знакомым рыбацким тропкам, пролегавшим между огромных валунов. Здесь уже была его стихия, и даже если бы кто-нибудь
попытался догнать его, то – прыгая с камня на камень – Влад
ни за что не позволил бы себя поймать. За всё время, что он
играл здесь с друзьями в «пятнашки», его ни разу никто не
смог хлопнуть по спине, чтобы передать обязанности догоняющего.
Влад успокоился и начал прокручивать в голове то, что с
ним произошло, и чем это могло обернуться. Ничего такого –
216
218
что заставило бы такого человека как Лыня срываться и бежать как сайгак – в его присутствии не произошло.
Может быть Лыня стал свидетелем чего-то такого, что грозило всем присутствовавшим на «катране» серьёзными проблемами, но тогда почему им всё-таки дали уйти?
Странное предчувствие не покидало Влада, ему казалось,
что дело каким-то образом было связано с андижанским пареньком, в глазах которого он прочитал животный страх, когда тот задавал ему свои вопросы.
Влад не ошибся, уже около трёх часов дня – когда хорошенько выспавшись, он спустился в «качалку», чтобы открыть дверь – он услышал шёпот из темноты подвала:
– Влад, это ты?
Влад резко обернулся и спросил, вглядываясь в темноту:
– Кто это?
– Это я, Сорваш, – прошептал голос.
Влад выдохнул:
– Фух! Напугал, блин… Выходи, не бойся, тут до пяти часов никого не будет.
Сорваш вышел из темноты и, подойдя к Владу, прошептал:
– Нет, давай куда-нибудь «забуримся»[158], чтобы ни одна
собака не знала, где мы есть. Я тебе кое-что расскажу, тебя это
тоже касается.
Влад подумал пару секунд и сказал:
– Есть такое место… На той стороне подвала есть каморка
Мишки-покойника, туда – после того, как он неделю пролежал – даже санитары в противогазах заходили. Если не боишься…
– Пошли, – сказал Сорваш.
– Пойдём, – сказал в свою очередь Влад и, достав из «нычки»[159] над дверью коробок спичек и огарок свечи, смело
шагнул в темноту подвала.
Чиркнувшая о коробок спичка ярко вспыхнула и
слегка осветила темноту прохода метра на два впереди.
Неоштукатуренные кирпичные стены, покрытые паутиной и
какой-то сажей, выглядели зловеще.
[158] Жаргон – здесь, спрячемся. (Прим. автора).
[159] Жаргон – здесь, тайник. (Прим. автора).
217
219
– Тут лет пять назад небольшой пожар был, стены не трогай, – сказал Влад, поднося спичку к фитилю парафиновой
свечи.
Свечка, схватившись, чуть лучше осветила всё вокруг, и
Влад зашагал вперёд.
– Здесь будем пролазить через дырку. Бармалей – после
того как санитары в противогазах опрыскали Мишкину коморку какой-то вонючей хренью – заложил проход кирпичом,
чтобы в его сторону не тянуло, но нам без «сквозняка»[160]
никак нельзя… Если «Юго-Востоцкие» на входе подпалят
чего, то нужен запасной выход, – сказал Влад и, отодвинув в
сторону старую тумбочку, стоявшую у кирпичной стены, юркнул в образовавшееся отверстие.
Сорваш, видя, что место, куда они направлялись, выглядело именно так, что ни одна собака туда не сунется, немного
успокоился и последовал за Владом.
Пройдя ещё пару поворотов в полумраке лабиринтов, они
наконец-то дошли до заветной двери. Ни навесного, ни врезного замка на деревянной двери не было, но когда Влад демонстративно сильно дёрнул за ручку – дверь не поддалась.
Казалось, что она была наглухо забита гвоздями.
– Вроде как закрыто, да? – произнёс Влад и с улыбкой добавил. – Дёрни за верёвочку, дверь и откроется.
Влад потянул за незаметную ниточку над дверным косяком, и из отверстия в стене вдруг появилась верёвочка, а за
ней – стальной тросик. Влад с усилием потянул за тросик, и
что-то за дверью скрипнуло. Толкнув дверь – которая теперь
легко открылась – Влад гордо вошёл в комнату и пригласил
Сорваша последовать за ним.
Закрыв за собой дверь на засов – который сам сконструировал и установил на двери освободившейся после смерти её
обитателя каморки – Влад спокойно сказал:
– Уже год, как дядя Миша отправился на тот свет, но люди
до сих пор боятся даже подходить к этой двери. Во-первых,
он был странным типом, и эту часть подвала все обходили
стороной, во-вторых, после того, как он тут пролежал неделю мёртвый – все боятся трупного яда, – Сорваш напрягся,
но Влад поспешил его успокоить. – Не боись, я где-то через
[160] Жаргон – здесь, сквозной проход. (Прим. автора).
218
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]