Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Идеологическая эволюция китайского социализма опыт концептно-политического анализа. Монография
.pdf
181
и вызванной им социальной паники. Как отмечали китайские политологи,
«политический вирус — это настоящий искусственный вирус, который
представляет собой глобальную угрозу, причем чрезвычайно разрушительную» [Ван Лэй, Чэнь Цяньвэнь, 2020].
Семантическое поле этой метафоры усиливалось в дискурсе китайских
медиа такими образными выражениями, как «перевод стрелок» (или «перекладывание с больной головы на здоровую» [甩锅]), поиск «козлов отпущения [
]» и т. п. Эти речевые метафоры освещают тот момент происхо-
替罪羊
дящего, который затемняется концептом «китайский вирус»: что западные
правительства в начале эпидемии действовали неэффективно, обнаруживая
вместо солидарного подхода к общей беде рецидивы национально-эгоистической политики. Метафора «политического вируса» усиливается в китайском дискурсе семантически родственным ей концептом «информационной
эпидемии [
信息疫情
]». По словам китайских обществоведов, коронавирус — это первая настоящая информационная эпидемия в социальных сетях,
которая нарастает и наносит вторичный вред, причем не меньший, чем сам
COVID-19 [Ван Линнин, Дэн Вэйцзя, 2020]. По словам политолога из КНР
Чэнь Бина, осуществляемая в ходе таких информационных кампаний стигматизация Китая есть «не что иное, как использование расовой и географической дискриминации, чтобы отвести от себя вину за неспособность
Белого дома бороться с эпидемией» [Чэнь Бин, 2020]. Метафора информационного вируса тем самым наглядно реализовала в публичном пространстве концепт информационной безопасности как элемента идеологического
конструкта КПК.
Другая группа китайских контрметафор была нацелена на семантическое
поле концептуальной метафоры «КНР — это больной человек Азии». Здесь
китайские медиа систематически пропагандировали успехи КПК в борьбе
с эпидемией, широко используя милитарную метафорику. В выступлениях
Си Цзиньпина борьба с COVID-19 изначально квалифицировалась как война, которую можно и нужно выиграть под руководством КПК. Китайский
лингвист Лили Гуи замечает, что по мере развития событий военная метафорика вокруг COVID-19 тоже претерпевала изменения. При этом в сфере-источнике выбирались соответствующие ситуации смыслы, к примеру,
разные виды войны. Если в начале эпидемии речь шла об «оборонительной
войне», то позднее — о войне «народной» и «всеобщей». Со временем милитарно-метафорический фрейминг COVID-19 приобрел в официальном
дискурсе КНР вид устойчивого выражения «народная война, всеобщая война и война сопротивления [
人民战争, 总体战, 阻击战
]» для предотвращения
182
эпидемии и борьбы с ней. Это в свою очередь существенно расширяло и конкретизировало исходный домен концептуальной метафоры «COVID-19 —
это война», выстраивая семантическую связь с призывами Мао Цзэдуна
к «народной войне» с империализмом [Мао Цзэдун, 1991, с. 511]. Как тогда
против японских захватчиков, теперь китайская нация должна была сплотиться против нового врага — пандемии.
Метафорическая формула «народная война, всеобщая война и война
сопротивления» в целом выражает концептуальную метафору «борьба
с эпидемией — это война». Она усиливается концептами «полной мобилизации», самоотверженности и самопожертвования, сентенциями вроде
«единство и сотрудничество — самое мощное оружие в борьбе с эпидемией» [Объединение несокрушимых … , 2020], «именно в преодолении
всех трудностей и лишений великая нация реализует свои великие мечты»
[Метод борьбы … , 2020] и т. п. Вдобавок базовая концептуальная метафора
усиливается вторичными метафорами вроде «народная линия обороны»,
а также метафорами как чисто выразительными средствами — к примеру, среди участников национальной мобилизации на борьбу с эпидемией
COVID-19 китайские медиа называют «ангелов в белом» (врачей-эпидемиологов, одними из первых мужественно принявших на себя удар эпидемии);
красочной речевой метафорой выражается и необходимость национального единства в решении общей задачи: «Десять тысяч человек тренируются
в стрельбе из лука, и если они сделают один удар вместе, все они попадут
в цель [
万人操弓, 共射一招, 招无不中
]» [Народный форум … , 2020]. Эта
сентенция может также служить примером того, как концептуальная метафора «борьба с коронавирусом — это народная война» подкреплялась
в медиапространстве КНР яркими идиоматическими конструкциями, укорененными в национальной традиции китайцев. Другие примеры: «когда
где-то бедствуют, помощь приходит со всех сторон [
一方有难，八方支援
]»
(дословно: «одна сторона в беде — восемь сторон помогают»); «не бояться трудностей, идти напролом [
明知山有虎，偏向虎山行
]» (дословно:
«знать, что на горе тигр, но все равно идти в ту сторону») и др. При таком
подкреплении милитарная метафорика разворачивается в мощный нарратив, который «не просто используется политическими лидерами в качестве социальной риторики или метафорики, но практически проникает
во все общество» [Alex He Jingwei, Shi Yuda, Liu Hongdou, 2020, p. 252].
Он фактически выступает моделью мысли и действия, мобилизуя массы
населения и вызывая согласие граждан даже с жесткими принудительными мерами.
183
К метафорам, усиливающим ориентационный характер метафорического концепта «борьба с COVID-19 — это война», относятся выражения, конкретизирующие войну не по ее социальному типу (народная, оборонительная и т. д.), а по специфике ее ведения. Так, определение коронавирусной
эпидемии как «войны без порохового дыма [
一场没有硝烟的战争
]» [Лэй
Шуху, 2020] имеет в китайском языке разнообразную семантику. Внушаемый метафорой смысл состоит в том, что необычность этой войны (нет ни
фронта, ни тыла) не снижает ни ее масштаба, ни шансов на победу. Залогом
этой победы — как и в противостоянии Китая напору империалистических
держав — китайские авторы считают «дух великой борьбы», который заключается в превосходстве народа, лидерстве партии и институциональных
преимуществах социализма с китайской спецификой [Чэнь Сяовэй, 2021].
Нынешнюю пандемию в китайских медиа также нередко называют тре-
тьей мировой войной без порохового дыма [
”], подчеркивая как глобальный масштаб проблемы COVID-19, так
界大战
一场没有硝烟的 “第 三 次 世
и момент соперничества между Китаем и Западом в процессе ее решения.
Сама по себе метафора «войны без порохового дыма» хорошо известна в китайском публичном дискурсе. Этой метафорой в Китае называли борьбу
с атипичной пневмонией 2003 года; о ней в стране даже был снят документальный сериал «Война без порохового дыма [
没有硝烟的战争
]» (2003 г.).
Но такой войной в КНР называют и шпионскую деятельность, или «войну
разведок» [Война … , 1998], а также соперничество Китая и Запада в сфере культурного влияния на мир. Характерно, что китайский политолог Ван
Сюнь свою рецензию на известную в КНР книгу Дай Юшаня «Культурная
война» [Дай Юшань, 2014] озаглавил как «Война без порохового дыма», да
и само по себе выражение «культурная война» уже давно вошло в политический лексикон КНР. С этой метафорой плохо вяжется встречающееся мнение, будто у Китая нет ресурсов (или даже желания) для глобальной культурной гегемонии. Как изящно выразился по этому поводу упомянутый Ван
Сюнь, «возрождение китайской культуры… нужно начать с корня, незаметно воскреснуть и запустить вещи, молча питающие мир» [Ван Сюнь, 2015].
Доминирование в китайском дискурсе вокруг COVID-19 метафорического фрейма войны сопровождалось также описаниями пандемии как
«гонки», «вызова», «шахматной игры», «комбинированного удара» и т. п.
[Gui, 2021, p. 966]. Эти агонистические метафоры транслируют в массовое
сознание идею: борьба с пандемией должна быть четко продумана и организована во всех деталях, одного героического порыва здесь мало. В китайском языке есть устойчивое метафорическое выражение с буквальным
184
значением «вся страна — одна шахматная доска [
全国一盘棋
]», которое
употребляется в общем смысле «действовать согласованно в интересах
всей страны».
Примечательно, что в самих китайских медиа определение борьбы с коронавирусом как «народной войны» плавно перетекает в концептуализацию
этой борьбы как шахматной игры: «Принцип “вся страна — одна шахматная
доска” мобилизовал великую державу: нет победы без сплоченной армии.
Профилактика эпидемий и борьба с ними — это народная война, всеобщая
война, война сопротивления. В этой захватывающей битве генеральный секретарь взял на себя общее руководство ситуацией, выработал стратегию,
координировал и связывал воедино ведомства по всей стране, сыграл огромную “шахматную партию”…» [Люй Юнсян, 2020]. Принцип «вся страна —
одна шахматная доска» обеспечивает национальное единство в период чрезвычайных ситуаций, когда партия, правительство, армия и народ работают
как один человек. Неслучайно метафора «вся страна — одна шахматная доска» довольно часто усиливается в китайских медиа образом «скрученного
в веревку [
拧成一股绳
] коллективного действия» [Цинь Чуань, 2020].
Выражение «вся страна — одна шахматная доска» широко использовалось в эпоху Мао Цзэдуна, оно встречается в речах Дэн Сяопина, и сегодня
эта метафора часто всплывает в официальном дискурсе КПК и ее лидера.
«Шахматная» метафора пропагандирует институциональные преимущества
«социализма с китайской спецификой», позволяющие стране, по мнению
китайских авторов, проводить массовые мобилизации и «концентрироваться на больших делах [“
集中力量办大事
”]».
Помимо упомянутой выше пропагандистской формулы «народная война, всеобщая война, война сопротивления», в китайском дискурсе вокруг
пандемии COVID-19 встречается также метафорический концепт «глобальной войны с эпидемией [
全球抗击疫情
]», который толкует последнюю как
«войну между всем человечеством и вирусом» [Белая книга … , 2020]. Эта
метафора предполагает ряд следствий. Война требует мобилизации всех
сил, а также умения объединяться в борьбе с общим врагом. В этом духе
китайские СМИ широко пропагандировали сентенцию, высказанную Си
Цзиньпином: вирус не знает границ и расовых различий, и только работая
сообща, человечество может выиграть эту войну. Реальная война означает не только жертвы, но также сильные армии с опытными командирами;
в случае пандемии также востребованы согласованные коллективные действия под единым началом. И Китай позиционирует себя в роли такого глобального начала, ссылаясь на собственные успехи в борьбе с эпидемией,
185
на «ответственность великой державы», на щедрую поддержку для ВОЗ.
Сама претензия КНР на «глобальное управление [
全球治理
]» представляется китайскими авторами как закономерный эффект реализации теоретических постулатов китайского социализма. Сюэ Няньвэнь, профессор Школы
марксизма в университете Тунцзи, выражает это формулой: «От инициативы — к практике, от теории — к реальности, от “китайского” — к “мировому”» [Сюэ Няньвэнь, 2020].
В устах китайского руководства метафора глобальной войны с эпидемией была особенно эффективной в дискурсивной ситуации, когда трамповское правительство в США то грубо принижало масштаб опасности,
то действовало по принципу «America rst», а Западная Европа из высокоблагородного «сообщества ценностей» в какой-то момент превратилась
в группу перепуганных обывателей с амбарными замками на национальных границах. Таким образом и здесь концептуальные метафоры служат
прямым дискурсивным каналом для реализации в публичном пространстве
идеологического тезиса КПК о необходимости участия КНР в «глобальном
управлении», что в свою очередь выступает смежным концептом для ядерного понятия социализма с китайской спецификой в новую эпоху.
Но метафора глобальной войны с эпидемией содержит еще один значимый вывод. Подобно тому как политикам не менее важно войну предотвратить, чем ее выиграть, так и для мира не менее важна коллективная
профилактика пандемий, чем дружная борьба с ними. Этот смысл транслирует несколько расширенная версия упомянутой метафоры, а именно
«глобальная война с целью предотвращения эпидемий и борьбы с ними
[
疫情防控全球阻击战
]». Тем самым метафора «глобальной войны с эпидемией» (или ее расширенная версия «глобальная война с целью предотвращения эпидемий и борьбы с ними [
疫情防控全球阻击战
])», будучи сама по
себе метафорической версией периметрового концепта «COVID-19», прямо
ведет к метафорическому концепту, лежащему в основе внешнеполитической доктрины современного Китая — «сообществу единой судьбы человечества [
人类命运共同体
]». Китайские политологи напрямую связывают этот
ядерный (и метафорический по своей природе) концепт актуального идеологического конструкта КПК с метафорой глобальной войны с пандемией,
видя в ней «очередное подтверждение» истинности этого концепта. В марте
2020 года Си Цзиньпин в телефонном разговоре с Генеральным секретарем
ООН Антониу Гутеррешем заявил: «Вспышка нового коронавируса еще раз
показывает, что человечество — это сообщество единой судьбы» [Объединение несокрушимых … , 2020].
186
Смысл концептуальной метафоры «сообщество единой судьбы человечества» популяризируется в китайском официальном дискурсе целым концертом различных речевых метафор. Если взять только выступления Си
Цзиньпина, то мы обнаружим здесь наречение мира «одной лодкой [同舟]»,
«глобальной деревней [
]», «большой семьей [
地球村
大家庭
]» и т. п.
Примечательно, что среди метафор, популяризирующих базовую метафору общности единой судьбы человечества, китайскими авторами явно фаворизируется метафора международного сообщества как «большой семьи».
На смысловую связь медийного (причем не только метафорического) фрейминга пандемии коронавируса с китайскими моральными ценностями вроде «сообщества общего будущего» указывает и китайский лингвист Лили
Гуи [Gui, 2021, р. 969]. По мнению профессора Института международной
стратегии Центральной партийной школы КНР Лю Цзяньфэя, метафора
большой семьи точнее, чем метафора глобальной деревни, выражает заложенный в понятие сообщества единой человеческой судьбы смысл: между
членами расширенной семьи хотя и существуют различия в интересах, но
нет ненависти. К тому же каждый член семьи, независимо от своих способностей или личных предпочтений, искренне надеется, что семья будет
процветать, и готов внести в это процветание свой вклад. Одним словом,
в отличие от глобальной деревни, в большой семье отсутствует фундамент
и пространство для порочной конкуренции по принципу нулевой суммы
[Лю Цзяньфэй, 2018]. В решении проблем, которые стоят перед мировым
сообществом, можно либо всем выиграть, либо всем проиграть, потому что
проблемы требуют от этого сообщества стать одним сознательно действующим лицом, обретя один, общий для всех глобальный политический суверенитет, а не только разные конкурирующие друг с другом суверенитеты
наций.
Как показал Дж. Лакофф, в семантическом поле базового метафорического концепта западной международной политики («государство — это
личность») национальный суверенитет концептуализируется как личная
независимость, а мировое сообщество — как группа лиц [Lako, 1999,
p. 19–20]. Но эти метафоры не только многое объясняют — они также немало и скрывают. С одной стороны, они подчеркивают необходимость общих норм и практик для мирового сообщества — подобно тому, как они
нужны для мирного общежития любого коллектива людей; но с другой стороны, данные концепты редуцируют мировую политику к жизни некоего
поселения, где в отдельных домах живут государства-личности; где есть
центральная часть (богатый Запад) и задние дворы (мировая периферия);
187
судья и полицейские (мировой гегемон и его команда); хорошие и плохие
соседи; взрослые и дети, а еще изгои и негодяи, шуты и калеки. Главное,
что международные отношения рассматриваются здесь по модели социального взаимодействия внутри социальной группы, члены которой знакомы
друг с другом. Эти смыслы потом плавно переливаются в метафору «глобальной деревни», которая еще больше усиливает связанность (теперь уже
и мировой паутиной) членов мирового сообщества. Такая метафорическая
редукция уводит сознание людей от глобальных рисков и глобальной ответственности, консервируя в политике «хуторской» тип мышления. В результате такое сознание в лучшем случае может научиться опасаться «черных
лебедей», но оно будет упорно не замечать «серых носорогов».
В отличие от этого, метафора «сообщества единой судьбы» выражает
нечто иное и в любом случае большее, чем избитый (особенно в «диаматовской» традиции) тезис о взаимосвязанности всего и вся в этом мире. Транслируемый данной метафорой смысл скорее экзистенциальный, близкий
принципу диалога в философии коммунитаризма. Другими словами, речь
идет о том, что человечество приблизилось в своей истории к уровню взаимосвязанности, который по сути своей одинаков со связью людей, сидящих
в одной лодке посреди океана, полного угроз, или с семьей живущих вместе
родственников, окруженных всеми бедами мира. Это метафора органического единства, примата связанности по отношению к отдельному ее звену,
и одновременно — чрезвычайной хрупкости этой связи, необходимости ее
оберегать как основу всех основ. И для этого как раз нужен диалог как форма жизни мирового сообщества.
Неслучайно поэтому в своем выступлении на заседании Генеральной
Ассамблеи ООН в 2015 году Си Цзиньпин развивает смысл базовой метафоры о сообществе единой судьбы человечества в духе «диалога цивилизаций». Диалог — вообще ключевой концепт, усиливающий семантику
этой метафоры и тоже близкий философии коммунитаризма. Концепт диалога развернут в речи лидера китайских коммунистов в понятиях «диалога
без конфронтации» и «беспроигрышного сотрудничества», когда «ни одна
страна не может стремиться к абсолютной безопасности сама по себе, и ни
одна страна не может извлечь выгоду из потрясений других» [Выступление
Си … , 2015].
Этот момент отмечают и китайские общствоведы. По словам Лю
Цзяньфэя, мир стал «глобальной деревней» не только потому, что глобализация и цифровая революция беспрецедентно сблизили людей и страны
во времени-пространстве; и не только потому, что людей связывают общие
188
глобальные интересы в решении, к примеру, экологических проблем. Суть
дела в отмеченном выше морально-антропологическом аспекте общей
судьбы человечества, который теоретически был уже осмыслен (к примеру,
в том же кантовском концепте вечного мира), но в наши дни стал упрямым практическим вопросом политической повестки дня. В этом смысле
«общая судьба вышла далеко за рамки общих интересов, она не подлежит
обмену, члены общины разделили жизнь и смерть, честь и позор» [Лю
Цзяньфэй, 2018]. Одновременно смыслы метафоры «сообщество единой
судьбы человечества» подкрепляются у китайских авторов философско-теоретическими сентенциями, которые, помимо упомянутой философии коммунитаризма, в незападном мире близки африканской философии убунту
и теории африканского социализма «уджамаа». Здесь имеется в виду сознание глубокой экзистенциально-родовой взаимосвязи людей по принципу
«у Тебя есть Я, у Меня есть Ты [“
你中有我, 我中有你
”]» [Сюэ Няньвэнь,
2020]. Это звучит почти как парафраз принципа философии убунту: «Я существую, потому что Мы существуем; и так как есть Мы, следовательно,
есть и Я» [Mbiti, 1969, p. 50].
Таким образом, в дискурсе вокруг COVID-19 китайская концептуальная
метафора «государство — это часть сообщества единой судьбы человечества» вступает в прямую конкуренцию с западной концептуальной метафорой «государство — это личность». Исход этой конкуренции — вопрос
открытый, но уже сегодня можно сказать, что критики Китая, в злорадной
фантазии сравнивавшие вспышку эпидемии в Ухане с советской катастрофой в Чернобыле, явно не подозревали об исторической иронии, частью
которой сами становились. По словам британского политолога Р. Дж. Брауна, «вместо того, чтобы привести коммунистический Китай к краху, вирус, скорее всего, послужит катализатором в попытке Си представить
свой бренд марксизма как вызов глобальной капиталистической системе»
[Brown, 2020].
Из сказанного выше можно сделать, помимо прочего, следующий
вывод. Резкий рост идеологической значимости проблем безопасности
в эпоху «черных лебедей» и «серых носорогов» формирует потребность
в оперативной медийной трансляции идеологических конструктов. Отсюда объясняется растущая значимость метафорического фрейминга, который такую трансляцию может в существенной мере обеспечить. Анализ
медийного дискурса вокруг пандемии COVID-19 показывает, каким образом концептуальные метафоры служат прямым дискурсивным каналом
для реализации в публичном пространстве идеологического тезиса КПК
189
о необходимости участия КНР в «глобальном управлении». Это в свою
очередь выступает смежным пространством для концептов «сообщества
единой судьбы человечества» и «социализма с китайской спецификой
в новую эпоху». Отсюда можно предположить, что метафоризация периметровых (или даже любых периферийных) концептов, сопряженная с продуцированием мощных семантических полей, открывает прямой путь для
трансляции ядерных понятий идеологии, что существенно повышает ее
эффективность на уровне массовой аудитории, в том числе в качестве временно-официальной идеологии.
В данной главе предметом нашего рассмотрения остается упомянутый
выше концепт «китайского вируса», представленный в политико-пропагандистском противостоянии между Западом и КНР в период пандемии
COVID-19. Однако теперь особое внимание будет уделено различным версиям нарративного парафразирования этого концепта в контексте западной
синофобской традиции. Тем самым мы покажем еще один дискурсивный
аспект того, каким образом «COVID-19» как периметровый концепт актуального идеологического конструкта КПК реализуется в медиапространстве
современной политики.
Американский президент Дональд Трамп, как известно, долгое время
снижал серьезность пандемии COVID-19 и только с внесением этой темы
в контекст противостояния с Китаем обрел в ней свой политический «капитал». В течение марта 2020 года «вирус из Китая» превратился в речах
Трампа в «китайский вирус». Причем это выражение глава Белого дома использовал намеренно, что стало ясным, когда в марте 2020 года фотограф
запечатлел наброски выступления Трампа, в которых слово «corona» было
вычеркнуто и заменено на «Chinese» [Viala-Gaudefroy, Lindaman, 2020].
Между тем к тому времени уже были предложены нейтральные варианты названия эпидемии (коронавирусная инфекция 2019-nCoV, COVID-19
и др.); более того, официальные лица ВОЗ предостерегали от выражения
«китайский вирус», поскольку оно вольно или невольно может приводить
к «расовому профилированию» [Kopecki, 2020]. Несмотря на это, госсекретарь США Майк Помпео стал еще активнее использовать выражение
190
«уханьский вирус», обвиняя руководство КНР в том, что оно подвергло мир
риску, не раскрыв более подробной информации об источнике эпидемии.
Вслед за этим и президент Трамп начинает активно использовать термин
«китайский вирус». Когда в конце марта 2020 года министры иностранных
дел G-7 собрались на видеоконференцию, они не смогли согласовать призыв
М. Помпео идентифицировать новый коронавирус как «уханьский вирус»
[Pompeo, G-7… , 2020]. Европейские официальные лица ссылались при этом
на упомянутое предостережение ВОЗ.
Высказывалось мнение, что Трамп стал активно использовать оскорбительное для Пекина выражение «China virus», когда ему сообщили, что
чиновники Министерства иностранных дел КНР распространяют идею,
будто COVID-19 был импортирован в Ухань военнослужащими США
[Viala-Gaudefroy, Lindaman, 2020]. Действительно, соответствующее
предположение высказал в Twitter спикер министерства иностранных дел
Китая Чжао Лицзянь [Zhao Lijian, 2020]. Но высказал он его со ссылкой
на материалы (позднее эта ссылка была заблокирована администрацией
Twitter), которые китайский чиновник квалифицировал как «дополнительные доказательства в пользу того, что вирус возник в США» [Zhao
Lijian, 2020]. Позднее китайские СМИ стали активно продвигать историю
об утечке вируса из американской военной лаборатории. Но заметим, что
для китайского правительства это был скорее прием защиты, чем нападения; таким образом оно реагировало на аналогичные агрессивные обвинения в свой адрес со стороны госсекретаря М. Помпео и консервативных американских медиа. Как заметил голландский писатель Я. Бурума,
антикитайская риторика Трампа и его друзей-республиканцев, наполненная выражениями вроде «китайский (уханьский, китайский, чужеземный
и т. п.) вирус», а также обвинениями в создании вируса в качестве биологического оружия, преследовала четкую политическую цель: «чтобы мы
поверили, что эта болезнь похожа на иностранное вторжение» [Buruma,
2020]. Такое обращение Трампа с темой пандемии вполне соответствовало
карательному смыслу, который в современном политическом дискурсе нередко придается метафорике болезни. В этом случае болезнь понимается
«не как наказание, а как признак зла, как что-то, что должно быть наказано» [Sontag, 1978, p. 82].
В любом случае, выражение «китайский вирус» представляет интерес,
причем одновременно лингвистический и политический.
С ходу ответить на вопрос о том, является ли это выражение метафорой,
непросто. Его можно выдать и за метонимию, указывающую на смежный
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]