Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Воспоминания и статьи
.pdf
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
рических лиц. Его Карл IX, Генрих III, Людовик XIII,
Людовик XIV, Людовик XV, Людовик XVI, Катерина
Медичи, Анна Австрийская, Мария-Антуанетта, Ришелье и Мазарини не только верны истории, но
каким-то чудом, истинно гениальным проникновением их образы угаданы и закреплены еще глубже, еще
живее и человечнее, чем доступно сухой науке, и никакой учебник не запечатлеет их так резко в памяти,
как его романы. Дамы шестнадцатого столетия дей-
ствительно имели жестокое и противное для нас
обыкновение сохранять головы и сердца своих возлюбленных, погибших за них на дуэли или на эшафоте;
кавалер де ля Молль действительно умер на плахе,
частью из любви к Маргарите Валуа, частью жертвой
придворной интриги; Шарль де Бюсси действитель-
но оборонялся против двенадцати наемных убийц,
выбросился из окна, повис телом на остриях садовой
решетки и был действительно пристрелен из аркебуза по приказанию завистливого и ревнивого Франсуа
Анжуйского. Но когда вы читаете скупую историческую хронику, преображенную в пылком воображении Дюма, когда вы видите давно ушедших людей…
…А сознаться в этом запретном грехе они до сих
пор не решились. И потому-то очень жалко, что в русской литературе до сих пор не появилось настоящей,
умной, смелой и справедливой книги об этом щедром,
веселом, героическом и великом Дюма.
(1918)
НАНСЕНОВСКИЕ ПЕТУХИ
В своих замечательных записках о Северной экспедиции Фритьоф Нансен рассказывает, между прочим,
про злосчастную судьбу петуха, находившегося со своим верноподданническим гаремом на борту «Фрама».
Оказалось, что бесконечная полярная ночь совершенно
перепутала в его петушином сознании все представления о времени и о явлениях природы. Он так привык
к тому, чтобы вслед за его звонким криком послушно
всходило великолепное солнце, что в первый раз, когда
оно не выкатилось из-за горизонта, петух гневно ударил шпорой и уже приготовился сказать, подобно своему знаменитому тезке: – Мне кажется, что я ждал?
Но солнце не появилось даже с опозданием. Петуху
пришлось повторить свой возглас еще раз, и еще,
и еще. Солнце не повиновалось. Через несколько ужасных дней петух сошел с ума. Он стал кричать почти без
перерыва, побуждаемый к этому светом зажигаемой
лампы, чьим-нибудь резким движением, внезапным
шумом; чаще же орал без всякого повода.
Дальнейшая его судьба нам неизвестна. Вероятно,
никем не услышанный и не понятый, забывший свои
прямые обязанности, презираемый даже собственным, прежде столь раболепным курятником, потерявший сон и аппетит, он дошел до полной степени изнурения, нашел свой жалкий конец в матросской
похлебке или в животах лапландских ласк.
Признаться, этот конец мне, любителю чувствительного, не по душе. Я бы все-таки хотел увидеть, как вме-
203
Александр КУПРИН
сте с предсмертным криком петуха из-за морского горизонта брызнули первые золотые лучи солнца… Он
все-таки победил! Не в обиду будь сказано трагической
тени нансеновского шантеклера – описание его последних дней очень напоминает мне времяпрепровождение
иных русских деятелей за границей. С большой одной
разницей. О чем думал в полярные ночи повелитель
солнца – несчастный и нетерпеливый, – этого мы никогда не узнаем. Легче представить себе мысли Наполеона на Св. Елене. Но мысли эмигрантских, ненастоящих
шантеклеров весьма доступны исследованию, ибо они
почти ежедневно, черным по белу, печатаются в газетах.
Посудите сами. Они с непоколебимой ясностью, совершенно так же, как нансеновский петух, чувствуют
и сознают тот густой мрак, который окутал не только
Россию, но и весь мир, и так же, как и он, потеряли понятие о месте и времени выхода солнца. Живой петух,
по крайней мере, всегда устремлял, по великому инстинкту, свой страстный взор на восток. Эти, скорее
похожие на жестяного флюгерского петушка, вертятся во все стороны, скрипя на заржавленном стержне,
и постоянно ориентируются:
«Большевизм эволюционирует. Подождем немного!
Он сам себя съест». «Надо, надо, поскорее надо смелым и умным людям ехать в Советию принять участие
в новом строительстве, чтобы потом взорвать большевистскую власть в самой ее сердцевине и предотвратить анархию!»
«Снимите немедленно союзную блокаду, заведите
свободную, товарообменную торговлю, и – погляди-
204
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
те – большевики падут в одночасье!» (Почему?) И наконец:
«Ничего не нужно предпринимать! Могучий народ
сам, повинуясь внутренним силам справедливости
и негодования, восстанет и стряхнет с себя коммунистическое иго. Тогда нам останется только прийти
и володеть. Смотрите! Смотрите! Он уже подымается.
Он уже поднялся!» (Ах, как старо! «Но настанет пора,
и проснется народ, разогнет он широкую спину» и т. д.
Когда это было?) Так вращается жестяной нансеновский петух и каждую скрипучую песенку кончает неизменным припевом:
«Но мы не сомневаемся в мощи и демократичности великого русского народа. Мы верим, что близок
час освобождения. И когда, воскреснув после годов мучительного опыта, он займет опять подобающее ему
твердое место на земном шаре, – тогда, в этот торжественный час, мы не должны забывать, кто был нам
братом и кто врагом».
О, певцы зимой погоды летней! Слушаешь их и не
знаешь, где здесь кончается глупость, и где звучит старая, дырявая политическая шарманка, и где начинается оплачиваемое место.
ТОЛСТОЙ
Толстой любил и высоко ставил Стендаля. Что бы
он сказал, если бы ему дали прочитать Пруста?
Мне удивительно до сих пор: почему он так жестоко набросился однажды на Шекспира? Случайно ли он
столкнулся с Вольтеровым мнением или невольно почти повторил его?
Толстого и теперь еще упрекают Платошей Каратаевым: «Какого расписного мужичка изобрел!» Нет: Каратаев – это правда. Но и «Власть тьмы», над которой
веют дыхания греческой судьбы, – тоже одна правда.
Сколько раз в своих творениях заглядывал он пристально в тайну смерти! И всегда этот переход туда
мнился ему светлым, легким, радостным. Жаль: никогда не узнать, что он встретил там.
Французский роман – это красивое правильное
здание, где соотношения частей строго выверены,
а стены украшены со вкусом и по трафарету. Приятно
поглядеть с определенного места.
Толстой не то. «Война и мир» сначала кажется циклопической постройкой, и только отойдя вдаль, почувствуешь в ней ту великую гармонию, которой не
знает обычная архитектура. И только подойдя вплотную к огромным стенам, увидишь несравненную тонкую резьбу, где каждая подробность дышит в своей
простоте красотой и правдой. Не оттого ли Толстого
мы читаем по многу раз, находя все новые и новые
прелести, и при этом измеряем, как вырастает в нас
с годами понимание прекрасного.
207
Александр КУПРИН
Гюи Мопассан восхищался Толстым. На одном из
гонкуровских обедов он сказал с суровой печалью: «Я
сегодня окончил читать роман «Анна Каренина». Так
написать не мог бы никто другой в целом мире…» Интересно, что бы он сказал о «Войне и мире».
И Толстой ставил высоко Мопассана. Он прекрасно
перевел мопассановскую «Франсуазу», ни на йоту не
исказив малейшего оттенка мысли или слова. Он лишь
осторожно прикрыл в одном месте беспечно открытую наготу.
Про Толстого говорят, что он был иногда противоречив, а порою пристрастен. Но вот бывают иногда в Париже такие дни, когда от утра до вечера погода меняется
раз двадцать: то снег хлопьями, то жарит невыносимо
солнце и тротуары просохли, то безоблачно-синее, то все
загроможденное свинцовыми тучами небо. Не скажем
же мы, что стихия противоречива? Она всегда одинакова,
но мы видим ее с разных сторон. А пристрастен он был
лишь в сторону добра. «Кто лучший русский писатель?» –
задали ему раз этот вечный и глупейший вопрос. «Семенов», – ответил он. «А в Европе?» – «Поленц…» – ответил
он. Оба эти писателя писали о народе, писали ни хорошо,
ни дурно, но явно с добрыми, сочувственными целями.
Невинное пристрастие!
Как писать о Толстом и его творчестве? Чехов рассказывает:
– Было задано в младшем классе сочинение на тему: «Море». Одна девочка написала всего лишь три
слова: «Море, оно большое…»
Я думаю и о Толстом: чем меньше слов, тем яснее.
ИЛЬЯ РЕПИН
К годовщине со дня смерти
Чтобы почувствовать и понять все величие океана,
надо видеть его не с плоского берега, а в открытом
пространстве, когда вокруг нет ничего, кроме синей
могучей стихии, всегда живой, всегда в движении.
Подобно этому измеряется и чудесная власть человеческого гения. Нельзя о ней судить по ничтожным
воспоминаниям современников, по близоруким отзывам невежественных критиков, по пристрастным
и часто глупым рассказам друзей, по успехам и неуспехам у крикливой толпы. Все это – прибрежный
мусор и грязная пена. Судья великому человеку –
только время, безупречное в своих приговорах. Более
чем половину столетия Репин был славой России
и гордостью живописного искусства. Еще до сих пор
мы, в изгнании и в рассеянии сущие, говоря о нашем
незабвенном прекрасном доме, упоминаем со вздохом и во множественных числах: «Да. У нас были
Пушкины, Толстые, Репины, Глинки, Чайковские. Какое богатство! Весь мир произносит их имена с благоговением!»
Относительно всего мира сказано, конечно, слишком широко. Но теперь уже можно со спокойной уверенностью сказать, что имя и творчество Репина переживут столетия, и сам Репин останется великим,
непревосходимым учителем до той поры, до которой
живут полотно и краски.
209
Александр КУПРИН
Лев Толстой высказал однажды по поводу литературного творчества тираду, изумительную как по простоте, так и по глубине:
– Чтобы хорошо писать, надо, во-первых, уметь писать, во-вторых, знать то, о чем пишешь, и, в-третьих,
знать, для чего пишешь.
Эти условия, если прибавить к ним еще простоту
и правдивость, всегда требованные Толстым, надо приложить к каждому искусству, и Репин никогда не переставал им следовать благодаря тонкому инстинкту.
Подобно Толстому, он в своих картинах избегал
придумывания и фантазии и брал для своих персонажей живых, знакомых людей. Так, позировали ему для
больших холстов Иероним Ясинский, Гаршин, художник Кравченко, профессора Рубец и Эварницкий, Мамин-Сибиряк и другие.
Но брал Репин у них лишь нужную ему внешнюю
оболочку: характерное лицо, подходящую фигуру, гомерический смех и выразительную улыбку, меланхолическую задумчивость, черты гнева и веселья, создавая из них то царевича, смертельно раненного
Иоанном Грозным, то палача, остановленного Николаем-угодником за момент перед роковым ударом, то
дюжего протодиакона в крестном ходе, то дуэлянтов
с секундантами и врачом в офицерском поединке, то
этих гоголевских запорожцев, с буйным весельем смакующих каждое соленое и проперченное словцо в своем коллективном послании турецкому султану. Очень
жаль, что нельзя привести в моей короткой статье подлинного текста этого лапидарного ответа: его не вы-
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]