Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Воспоминания и статьи
.pdf
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
просто». А потупленный, улыбающийся взгляд Чехова
как будто отвечает:
– Лев Николаевич, это же труднее всего на свете!
Читать Чехова было всегда радостно для Льва, величайшего из всех львов. Больше мне сказать нечего, да
и стоит ли?
Ведь соседство с Толстым было бы Чехову совсем не
неприятно.
(1929)
УМЕР СМЕХ
Уже последние известия о здоровье Марка Твена
были тревожны. Тяжело больной, почти умирающий,
приехал он на родину. С парохода его снесли на носилках. На особом поезде он был доставлен в свой дом.
А сегодня мы узнали по телеграфу о его смерти.
Смерть его, как человека, совсем не вызывает сожаления. Это был ясный, безоблачный закат. Умереть,
прожив красиво, гармонично и правдиво целых три
четверти века, умереть, сохранив до конца своих дней
свежесть мысли, тонкость улыбки и нежность души,
умереть у себя дома, зная, что любящая дружеская рука закроет тебе глаза в самую последнюю, может быть,
тяжелую минуту, умереть, не оставив за собою ни одного вздоха, ни разочарования по пережитой славе –
да! так умереть мог только избранник и любимец
судьбы.
Но горько и страшно думать о том, что вместе
с Клеменсом ушла – и, я думаю, безвозвратно – та
смеющаяся печаль, та окропленная светлыми слезами
веселость, которую мы зовем юмором.
«Видимый миру смех и незримые слезы».
«А моим герольдом будет юмор со смеющейся слезкой в щите!»
Мы, теперешние люди, оглушенные ревом автомобилей, звонками телефонов, хрипом граммофонов
и гудением экспрессов, мы, ослепленные электрическими огнями вывесок и кинематографов, одурманенные газетой и политикой, – разве мы смеемся когда-
133
Александр КУПРИН
нибудь? Мы – или делаем кислую гримасу, которая
должна сойти за усмешку, или катаемся от щекотки
в припадках истерического хохота, или судорожно лаем на жизнь, отплевываясь желчью. Но тот светлый
смех, за который Достоевский назвал Диккенса «самым христианским из писателей» и который так пленял Пушкина в ранних гоголевских повестях, – этот
смех почти на наших глазах растаял и испарился. Он
начался громоподобным веселым смехом гомеровских
богов, смехом, заставлявшим колебаться горы, и окончился вчера, в тот момент, когда на лице Марка Твена
легла вечная улыбка мудрости.
Что нас смешит теперь? Оперетка, в которой все герои поменялись нижним бельем? Французский анекдот из области спальни и клозета? Зрелище толстого
старика, проваливающегося в кинематографе из третьего этажа в подвальный? Имитация национального
говора? Пародия? Шарж? Пародия на шарж? Право,
если где и остался сейчас грубый, примитивный, пожалуй, даже не в меру просоленный юмор – так это
в старых клоунских пантомимах.
У Твена, у этого настоящего потомка англосаксонской расы, было многое от Диккенса, так же как
у Диккенса – от Шекспира и Стерна. Точное, здоровое
и прилежное наблюдение жизни, мужественное сердце, спокойная любовь к родине – и рядом с нею широкая всечеловечность, свободное понимание прелести шутки, порою – простонародная грубоватость,
чисто мужская покровительственная нежность к детям и женщинам, легкое преувеличение в сторону ли-
134
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
рического и трогательного и чрезмерное – в сторону
смешного и порочного, а в глубине – неистощимая
любовь к человеку.
Так мыслить, и чувствовать, и смеяться мы уже не
умеем и не можем. Твен и по годам был нам дедушкой.
Надолго, если не навсегда, мы осуждены переходить от
двухсложного анекдота к бешеной сатире. Но истинный, здоровый и беззлобный смех умер в трескотне
и пыли города.
Об этом думали уже многие и думали часто. Но,
мне кажется, никогда мы, до кончины М. Твена, не постигали так просто и жестоко простой мысли о повсеместной смерти смеха.
О НИЩИХ
Довлеет дневи злоба его.
Первый человек, который на заре нашей сознательной жизни подумал о завтрашнем дне, был погубителем человечества. Обеспокоенный своим будущим, он
раньше всего припрятал от чужих глаз кусок мяса, хотя сам и был сыт в это время.
На другой день он отказал голодному брату в пище,
солгал, что ему самому не хватает.
На третий день он украл, на четвертый – убил, на
пятый он объявил соседям, что вот этот шалаш, эти
стада, эти женщины и эти дети принадлежат только
ему и горе тому, кто коснется их; а на шестой, соединившись с сильными и приняв над ними власть, он изгнал из своего леса и своих полей более слабых соседей,
отняв у них жен и имущество.
На седьмой день ему остались одни пустяки: выдумать брак, семью, формы власти, закон, суд, загробную жизнь, религию, тюрьму, пытку, смертную казнь,
государство, таможни, усовершенствованные орудия,
войну, мораль, полицию, автомобиль и кинематограф.
Вот истинная история нашей культуры – история,
основанная на том, что человек однажды испугался завтрашнего дня и вместо того, чтобы в развитии своих
бесконечных сил пойти по пути, достойному вселюбящего и прекрасного бога, пошел по пути нищего, который всегда был и будет грязным, плаксивым и похотливым калекой, завистливым, жестоким и подозрительным
137
Александр КУПРИН
трусом, хитрым, наглым и пресмыкающимся рабом,
бесцельным убийцей.
Подобно нашему отдаленному предку, зарывшему,
озираясь, кусок оленины в мох у корней дерева, мы
ревниво накопляем богатства и власть, каждый для
себя.
А когда умрем – к чему нам наши нищенские, тайно зарытые в тюфяк, сгнившие и вышедшие из употребления деньги? Власть и богатство – самые яркие формы нашей нищенской цивилизации.
Это вовсе не значит, что культура была не нужна человечеству.
Это значит только, что человечество пошло не по
своей дороге, о чем свидетельствуют единогласно пророки, мудрецы и святые и о чем оно само, по-видимому,
скоро начнет догадываться.
ЗАМЕТКА О ДЖЕКЕ ЛОНДОНЕ
Как это ни странно, но в Америке, в стране штампа,
деловых людей и бездарностей, появился новый писатель – Джек Лондон. Судя по его биографии, довольно
несвязно переданной переводчицей, он сам был рабочим в приполярном Клондайке, стало быть, рыл землю,
добывал золото и дружил или ссорился с вымирающими индейскими племенами.
И этим биографическим чертам невольно веришь,
когда читаешь рассказы талантливого писателя. В них
чувствуется живая, настоящая кровь, громадный личный опыт, следы перенесенных в действительности
страданий, трудов и наблюдений. Потому-то экзотические повести Лондона, облеченные веянием искренности и естественного правдоподобия, производят такое
чарующее, неотразимое впечатление. Этот американец гораздо выше Брет-Гарта; он стоит на одном уровне с Киплингом – этим удивительным бытописателем
знойной Индии. Есть между ними, не касаясь тона,
стиля и манеры изложения, и еще разница: Д. Лондон
гораздо проще, и эта разница в его пользу. Покамест
у нас есть только два тома его рассказов: «Белое безмолвие» и «Закон жизни».
«Белое безмолвие» – это трудно сказать что: повесть или поэма из жизни золотоискателей в Клондайке, где совершаются переезды в тысячу верст на собаках и на оленях при морозе в шестьдесят градусов, где
человеческая жизнь почти ни во что не считается, где
даже случайно сказанное слово держится крепко, как
139
Александр КУПРИН
закон. Один из самых очаровательных его рассказов
заключается в простой, несложной и очень изящной
фабуле: два золотоискателя – англичанин и ирландец – поссорились из-за пустяков. Решили стреляться.
Но старый, опытный человек, на руках которого, вероятно, запеклось много человеческой крови, не позволяет товарищам делать этого. И он прибегает к очень
простому и остроумному решению. Он говорит:
– Стреляйтесь, но кто из вас останется живым, того
я застрелю. А слово этого человека было известно во
всей области на протяжении десятков тысяч верст
и даже среди индейских племен. К счастью, импровизированная дуэль разошлась.
Но когда товарищ этого арбитра спросил его на ухо:
«А в самом деле, застрелил бы ты его?» – тот ответил:
«Право, я сам не знаю».
Я выбрал наудачу первый попавшийся рассказ Джека Лондона. Но все они в том же тоне и в веселом, беззастенчивом содержании.
Приведу вкратце содержание и другого рассказа из
первого тома – «Белое безмолвие», по заглавию которого назван и весь том. Два золотоискателя и жена одного из них, метиска-полуиндианка, совершают героически тяжелый путь на собаках через весь материк. До
ближайшего жилья им осталось несколько сотен верст.
Припасы на исходе, да и те расхищают собаки, до такой степени озлобленные голодом и непосильным трудом, что их приходится подчинять себе, как диких зверей. Вокруг путников снег и тишина – «белое
безмолвие». И вот одного из товарищей – женатого –
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]