Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Воспоминания и статьи
.pdf
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
плинга несокрушимыми волнующими узами. Для этого у Киплинга, при всей необычности, исключительности фабулы, есть много приемов, из которых многие
вряд ли поддаются учету. У него, например, есть особая, своеобразная манера вводить читателя в среду
и интересы своих героев. Для этого он начинает повествование так просто, так небрежно и даже иногда сухо, как будто вы давным-давно знаете и этих людей,
и эти причудливые условия жизни, как будто сегодня
Киплинг продолжает вам рассказывать о том, что вы
сами видели и слышали вчера. Благодаря такому «вводу» вы долго испытываете какое-то недоумение, почти
непонимание, заставляющее вас беспокойно напрягать память и часто возвращаться назад, к уже прочитанным строчкам. Но маленькими, беглыми, точно
случайными штрихами автор, незаметно для вас самих, все яснее и яснее очерчивает местность, среду,
взаимные отношения людей и фигуры самих людей,
и когда вы, наконец, против воли совершенно ориентировались, то вы уже целиком захвачены рассказом,
вы свой всем его героям, вы его не читаете, а живете
в нем.
Кроме того, Киплинг увлекает и заставляет верить
себе благодаря еще одной стороне своего таланта. Он
обладает самыми колоссальными и разнообразными
знаниями. Ему знакомы мельчайшие бытовые черты
из жизни офицеров, чиновников, солдат, докторов,
землемеров, моряков; он знает самые сложные подробности сотен профессий и ремесел; ему известны
все тонкости любого спорта; он поражает своими на-
121
Александр КУПРИН
учными и техническими познаниями. Но он никогда
не утомляет своим огромным багажом. Он лишь пользуется им в такой мере и так искусно, что вы готовы
поверить, что именно сам Киплинг ловил треску вместе с рыбаками на севере Атлантического океана, и нес
службу на маяке, и метался в жестокой индийской лихорадке, и участвовал в кровавых карательных экспедициях, и строил мосты, и вел, как машинист, железнодорожные поезда, и т. д., и т. д. А в этом доверии
заключается одна из тайн поразительного обаяния его
рассказов и его большой и заслуженной славы.
О ГОГОЛЕ
Вы хотите получить от меня к Гоголевскому юбилею юмористический рассказ, но, право, у меня не
хватает смелости написать его, так же как трагедию –
к юбилею Шекспира, комедию нравов – к Грибоедовским дням или лирическое стихотворение в память Гейне. Помните, у Щедрина: сидит репортер,
смотрит на бюст Гете и мечтает: «Вот этак бы писануть!»
Дело другого рода – вопрос о влиянии Гоголя на
меня и на моих сверстников. Влияния не было никакого. Да и вообще Гоголь одинок, без продолжателей
и преемников. Сатира его, правда, отразилась в обличительной литературе шестидесятых – семидесятых
годов, да и до сих пор отражается в современной публицистике в виде вечной цитаты об унтер-офицерской вдове, которая и т. д… Но художественная красота его творчества совершенно оторвана от современной
литературы.
Такова же судьба и Пушкина – у него не было ни
одного яркого последователя. Он прошел по земле, как
бог, не оставив за собою тени. Зато поглядите, какая
пропасть учеников и подражателей у Толстого, Достоевского и Чехова, даже у Андреева и Горького, даже,
наконец, у Бальмонта и Блока!
Причина, по-моему, проста: Пушкин и Гоголь введены в курс преподавания в средне-учебных заведениях, а Толстой и Достоевский – эти два гиганта
мировой литературы – находятся у начальства под
123
Александр КУПРИН
сомнением и еще представляют всю прелесть запретного плода. Да! Только благодаря бездарности
и невежеству русских педагогов, их робкому трепету, их чиновничьей трусости, их уважению не к душе русской литературы, а к циркулярам МНП, их
неуменью читать вслух, их принудительной и карательной системе обучения, их безвкусию – мы не изучаем, не знаем, почти не читаем творений этих двух
отцов и подвижников русской изящной словесности.
Мы вышли из школы, а в памяти у нас механически
застряла «Птичка божия», «Чуден Днепр» и что-то
еще о Петрушкином запахе. А перечитывать уже
трудно! И не потому ли умный и честный Писарев замахнулся с такой буйной дерзостью на Пушкина, что
его отравил в детстве какой-нибудь тупоумный педагог?
К Пушкину я вернулся двадцати пяти лет от роду
и ныне чту его память, как магометанин Каабу. А Гоголя я открыл четыре года и три месяца тому назад
в одну бессонную ночь, когда взял из шкафа первую
попавшуюся книгу наудачу. С тех пор с умилением,
с нежностью, с веселым смехом, с радостной злобой
читаю и перечитываю Гоголя. Учиться же у него мне
теперь поздно, так же как и моим литературным однолеткам.
Но эти ночные часы я никогда не забуду. Так, однажды, приехав с большим обществом на Иматру,
я потихоньку отделился от всех, пошел какой-то узенькой тропинкой, заблудился и наконец с большим трудом, пробираясь сквозь частый кустарник, вышел к во-
124
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
допаду, идя на его все растущий шум. И я взглянул на
него не с моста, не при разноцветном электрическом
освещении, не сверяясь с красным путеводителем,
а зоркими и удивленными глазами первобытного человека, впервые, во время охоты, случайно открывшего
эту пенистую, бугристую, ревущую, стремглав несущуюся вниз реку.
О ЧЕХОВЕ
С уверенностью можно сказать, что Чехов, более
чем кто-либо, показал всю гибкость, красоту, изящество и разнообразие русского языка. Однако он никогда не прибегал к выковыванию новых, искусственных слов. Заслуга его в том и заключается, что он, не
переставая, учился языку, где только мог. И нельзя утверждать, что эта незримая работа давалась ему очень
легко. Юношеские его рассказы далеко не свободны
от южнорусских оборотов и речений, между тем как
последние произведения изумительны по чистоте
языка. Чеховские корректуры свидетельствуют наглядно о громадной, терпеливой обработке стиля.
Впрочем, поглядите также и на рукописи Пушкина.
У Чехова еще долго будут учиться языку русские писатели.
Язык Толстого напоминает постройку, возводимую
великанами: чтобы о ней судить, нужно глядеть на нее
издали. Язык Чехова – нежное и тонкое плетение, которое можно рассматривать и в лупу.
Часто Чехов любил говорить: «Знаете что? В России
через десять лет будет конституция».
Теперь Чехову было бы пятьдесят лет – возраст мудрости. Если бы его пощадила судьба, он пережил бы
с нами и ужасный конец войны, так волновавший его
предсмертное сознание, и дни свобод, и дни крови,
и теперешние дни – дни усталости, недоверия, предательства и общественного отупения. Бог знает как отразились бы грозные, смешные, жестокие, нелепые
127
Александр КУПРИН
и печальные явления последнего поколения в его большой и чуткой душе. Но пророчество его исполнилось
самым странным образом.
Широкая публика не доросла до Чехова. Часто слышишь, как в библиотеке спрашивают: «Дайте чтонибудь посмешнее, например, Чехова». Так, Чехов у публики и слывет смешным писателем. А между тем
в большинстве его юмористических рассказов (за исключением самых ранних) всегда скрыта глубокая
и печальная мысль. Разве в конце концов не трагичен
образ чиновника, который нечаянно чихнул на лысину
чужого генерала и умер от перепуга, или мужика, бессознательно отвинтившего рельсовые гайки на грузила
и не понимающего, за что его судят? Или, может быть,
это уж такое свойство русского юмора – таить в себе
горечь и слезы?
Пути русской литературы всегда были отмечены,
точно придорожными маяками, внутренним сиянием
отдельных личностей, душевным теплом тех праведников, без которых «несть граду стояния». В этом смысле
Чехов непосредственно примыкает к скорбным
и кротким обликам Гаршина и Успенского.
В смерти Чехова заключался какой-то глубокий
символ настоящего литературного разброда. Точно вот
ушел он, и вместе с ним исчезла последняя препона
стыда, и люди разнуздались и заголились.
Конечно, здесь нет связи, а скорее совпадение. Однако я знаю многих писателей, которые раньше задумывались над тем, что бы сказал об этом Чехов. Как
поглядел бы на это Чехов?
128
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
Чехов говорил о театре так: «Лет через сто – или
совсем не будет театра, или он примет такие формы,
каких мы даже себе не можем представить. В таком
же виде, как он есть теперь, он доживает последние
дни».
Странно однажды ответил Чехов знакомому, который вышучивал при нем спиритизм:
«Я не порицаю, не утверждаю, но и не смеюсь. Разве мы понимаем, например, настоящую
суть телеграфа? Однако посылаем депеши».
(1910)
В смерти Чехова заключался какой-то глубокий
символ теперешнего литературного разброда. Точно
вот ушел он, и вместе с ним исчезла последняя препона стыда, и люди разнуздались и заголились.
Может быть, в том, о чем я говорю, нет внутренней
логической связи, а есть только совпадение или приказ духа времени, но я знаю многих писателей, которые раньше, прежде чем писать, задумывались над
тем, что бы сказал или подумал Чехов о написанном
ими.
Широкая публика и до сих пор еще не доросла до
Чехова. Часто слышим, как в библиотеках спрашивают:
– Дайте что-нибудь посмешнее, например, Чехова.
Так Чехов у публики и слывет смешным писателем,
а между тем в большинстве его юмористических рас-
129
Александр КУПРИН
сказов (за исключением самых ранних) всегда скрыта
глубокая и печальная мысль. Разве в самом деле не трагичен образ человека, который нечаянно в театре чихнул на плешь чужого генерала и потом, тщетно извиняясь перед ним и надоев ему до отвращения, умер от
перепуга. А тот мужик, который бессознательно отвинтил рельсовые гайки на грузила и не понимает, за
что его судят, и в то же время следователь не понимает
мужика. Разве это не грозное пророчество? Или в самом деле свойство русского юмора – таить в себе горечь, слезы и пророчество? Толстой, великий капризник, любил и ценил Чехова больше, чем все его
современники, и, конечно, гораздо больше, чем все его
профессиональные критики, но ведь, согласитесь с тем,
что у обоих – в том, что создали, – яснее всего звучат
честность и правда. Оттого-то их обоих и перечитывают по многу раз, учась у них самой легкой вещи – любви к жизни.
У меня осталась в моем гатчинском доме фотография, снятая с Толстого и Чехова. Место снимка «Гаспра» (имение графини Паниной). Толстой, седой, бородатый, в белом халате, пьет утренний кофей. Чехов
сидит рядом, положив ногу на ногу. Толстой так увлекся разговором, что совсем забыл о своем утреннем завтраке. Он сжал в правой руке чайную ложку (конец
над большим пальцем), как будто он грозит ею. У Чехова милая-милая и только чуть-чуть лукавая улыбка
(кстати, я никогда не видел улыбки прелестнее чеховской). И Толстой как будто бы говорит Чехову: «Вопервых, Антон Павлович, надо писать по возможности
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]