Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Воспоминания и статьи
.pdf
ЧТЕНИЕ МЫСЛЕЙ
На днях г. Лернер по поводу моей заметки в «Журнале журналов» – «Вольная академия» уличил меня
в незнании истинной истории пушкинского кольца,
вернее – нескольких колец Пушкина. Уличил не без
основания. Увлекшись легендой, я правда смешал
А. И. Тургенева с Н. И. Тургеневым (из них первый
присутствовал при предсмертных мучениях поэта
и потом провожал его тело в деревню, а второй был
в это время за границей), а Даль, в моей передаче, получил перстень с изумрудом из рук самого Пушкина,
а не от его вдовы. Каюсь. Виноват в небрежности, торопливости, рассеянности и забывчивости. Виноват тем
более, что все биографические источники мне когда-то
были известны. Просто мною овладела первоначальная изустная легенда.
И на таком извинении я бы и окончил мой ответ
г. Лернеру, если бы этому бесспорному знатоку Пушкина не пришло в голову сделать несколько неприличных и недостойных серьезного писателя выпадов по
моему адресу. Но не для г. Лернера я должен сделать
возражения против некоторых пунктов этой статьи.
Во-первых. Никогда, нигде и никому я не писал и не
говорил следующей гнусной фразы: «Какой бы то ни
было ценой я куплю кольцо Пушкина»; да и сама эта
фраза совершенно противоречит моей идее преем-
ственности кольца. Г-н Лернер эти слова приписывает мне дважды, а дважды сказанная неправда есть
ложь. Ведь не из репортерской же заметки взял г. Лер-
161
Александр КУПРИН
нер это тяжкое обвинение. Во-вторых. Г-н Лернер
приписывает мне честолюбивое желание обладать талисманом великого поэта, как значком чемпиона от
литературы. Я могу назвать много писателей, несравненно более меня достойных этой своеобразной и прекрасной почести, налагающей на носителя тяжелое
и ответственное бремя. Про себя же я всегда говорил
и думал, что моя работа – второй сорт. И в статье
о «Вольной академии» я громко говорил о новых, молодых, растущих талантах. В-третьих. Академические
лавры Бунина не дают мне спать. Почему было, кстати,
не сказать, что я завидую Еноху, взятому на небо живым? Бунин – настоящий академик, и я не удивлюсь,
если он в недалеком будущем получит даже почетные
пальмы Французской академии, подобные тем, которые получил раньше Мамин-Сибиряк за «Аленушкины сказки». Бунин – тонкий стилист, у него громадный багаж хороших, здоровых, метких, настояще
русских слов; он владеет тайной изображать, как никто, малейшие настроения и оттенки природы, звуки,
запахи, цвета, лица; архитектура его фраз необычайно
разнообразна и оригинальна; богатство определений,
уподоблений и эпитетов умеряется у него строгим выбором, подчиненным вкусу и логической необходимости; рассказ его строен, жив и насыщен; художественные трудности кажутся достигнутыми непостижимо
легко… И многое, многое другое. А Енох отличился
праведной жизнью. Ни то, ни другое мне не свойственно, а потому, вопреки г. Лернеру, я сплю спокойно.
И все это г. Лернер приписал мне по какому-то наи-
162
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
тию, руководимый странной, непрошеной прозорливостью, будто читая в моем сердце. Ах, давно искусство
чтения в сердцах составляет почтенную, но скользкую
профессию. Господин Лернер, как присяжный чтец
мыслей, все знает, все разберет и все решит. Сделав
мимоходом нахлобучку Бунину, погрозив, на всякий
случай, начальственным перстом Арцыбашеву, он круто, не доказывая и не допуская возражений, решает,
что никто из ныне живущих писателей не был бы достоин ношения пушкинского талисмана. – Никто? –
Предположим. – И теперешняя молодежь в будущем? – Допустим. – А еще более молодое, еще, может
быть, не народившееся поколение? Или с Чеховым,
к удовольствию г. Лернера, иссяк родник русских талантов? Нет, в это мы не верим. Иначе точка, тьма, отчаяние… Преемственность талисмана подобна дару
пророчества, королевскому сану или благости священства. Носители его могут быть несовершенны, но представляемая ими идея не теряет величия.
А впрочем, превратись милая легенда о кольце
в действительность, г. Лернер скажет: «Пойдем в участок… то бишь в Академию, там начальство разберет,
кому и что. Оно уж знает».
ДЖЕК ЛОНДОН
В первых двух десятилетиях двадцатого столетия
ничей литературный успех не может равняться с той
всемирной, почти мгновенной славой, которая осияла
Джека Лондона, вероятно, неожиданно для него самого. И положил эту сладкую и мучительную обузу к его
ногам вовсе не журнальный критик, этот профессиональный, медленный, строгий и трусливый сортировщик рыночного товара, а все тот же чуткий, внимательный, хотя и требовательный и жестокий читатель,
ведущий уже давно критику на буксире своих капризных, однако чутких увлечений.
Вот одно из доказательств правоты нашего мнения.
Русская жреческая критика обратила впервые свое
громоздкое и снисходительное внимание на Джека
Лондона только после появления его романа «Мартин
Иден». Роман этот вовсе не плох, скажем более: он
вполне достоин своего мощного автора. Но близоруким специалистам кинулись в глаза лишь те этапы, через которые проходит простой, безграмотный человек
для того, чтобы необычайными усилиями воли достигнуть и славы, и богатства, и влияния. Но они совсем забыли о том, что двигателем его почти неправдоподобных (и, конечно, все-таки возможных) подвигов над
собою и людьми была лишь затаенная любовь к женщине высшей расы. И, несомненно, они не поняли
и никогда не поймут того, что Мартин Иден с первых
строк романа – моряк в грубом платье, пропитанном
запахом моря; Мартин Иден, которому душно в боль-
165
Александр КУПРИН
ших комнатах богатого дома, заставленного книгами,
роскошной мебелью и безделушками, что этот Иден
в сотни раз ценнее, интереснее, смелее и умнее – умом
инстинкта – того высокообразованного и славного, но
с опустошенной душой Мартина Идена, что вылез
в конце романа ночью из пароходного иллюминатора
и сознательно потопил себя в глубинах Атлантического океана. И никогда им (критикам) не пришло в голову задуматься: что же такое этот замечательный роман? Дидактическое сочинение, написанное по
требуемому серьезному шаблону, или собрание горьких автобиографических черт самого Лондона, вкусившего славы?
А мы в это время успели уже по нескольку раз перечитать и «Белое безмолвие», и «Жители ФортМайля», и «Закон жизни», и «Женское сердце», и многие другие рассказы, от которых билось сердце,
холодели руки, зажигались глаза, и душа переполнялась благодарностью к Лондону, к этому прекрасному
художнику, пришедшему из темноты и холода и принесшему нам оттуда преклонение перед красотою мира и могуществом человека. И мы, встречая во многих
из этих поэм Севера одних и тех же героев (как их назвать иначе?) – Чарли Ситкинского, Томаса Стивена,
Луи Савуа, Меккензи, Мэйсона, великолепного Кида, – мы думали в простоте своей: милосердный бог
и потомство простят этим людям и то, что они не раздевались по многу месяцев, и то, что они, по неимению
лишнего времени, не штудировали Каутского, и пили
много виски, и часто сквернословили и богохульство-
166
ВОСПОМИНАНИЯ И СТАТЬИ
вали, и то, что на их руках можно было отыскать следы
не только звериной и птичьей крови. И мысли наши
о них тем более значительны, что мы не сомневаемся
в том, что Джек Лондон сам лично видел их, сидел у их
костров, слушал их эпические воспоминания, пил с ними кофе с самодельными мучными лепешками и с кусками свиного сала, поджаренного прямо на огне, на
шомполе. И в особенности эта-то именно достоверность рассказов Д. Лондона и придает его творчеству
необыкновенную, волнующую прелесть убедительности. Все, кто читают, – а русские читатели в очень большой степени, – как будто изверились (виною литература девятнадцатого столетия) в том, что в человечестве
испарилось и выдохлось, пропало навеки героическое
начало. Мы уже начали было думать, что человек должен умирать от сквозного ветра, падать в обморок при
виде зарезанного цыпленка, не верить в дружбу и в
слово, не уважать чужих женщин, не любить чужих детей, прятать от чужих припасы и золото. Мы как будто
никогда и не знали, что человек, каждый человек может быть вынослив больше, чем дикий зверь, умеет
презирать самые тяжелые страдания и смеяться в лицо смерти, но так же справедливо, по неписаному высшему праву, и отнять жизнь у ближнего, и отдать за
него свою.
Всех героев Лондона влечет далеко за пределы Полярного круга, в жестокий Клондайк, в страну вечной
снежной тишины, где пути в тысячи миль не обозначены ни жильем, ни дорогами, где ночуют в снегу при
морозе в шестьдесят пять градусов ниже нуля, – вле-
167
Александр КУПРИН
чет их вовсе не жадность к золоту или мехам, а ненасытная страсть к приключениям, этот благородный
протест против духоты, кислоты, себялюбия, трусливости и расслабленности столичных городов. И разве не
из этого редкостного теста были замешаны Ливингстон, и Стэнли, и Плиний, и открыватели Северного
полюса (вспомним Нансена и Андре!), и первые воздухоплаватели, положившие в цемент великого будущего свою кровь и раздробленные кости?
Нам, именно нам, русским, вечно мятущимся, вечно бродящим, всегда обиженным и часто самоотверженным стихийно и стремящимся в таинственное
будущее, – может быть, страшное, может быть, великое, – нам особенно дорог Джек Лондон. И оттого-то
у свежей могилы – земной поклон этому удивительному художнику. За веру в человека.
Умер Джек Лондон скоропостижно. И стоит подумать над словами, оброненными кем-то: «Смерть каждого человека похожа на его жизнь».
ДЮМА-ОТЕЦ
Этот очерк был написан мною в 1919 году по данным, которые я усердно разыскивал в С.-Петербургской
публичной библиотеке. Света ему так и не довелось
увидеть: при отходе, вместе с северо-западной армией, от Гатчины я ничего не успел взять из дома, кроме
портрета Толстого с автографом. Поэтому и пишу
сейчас наизусть, по смутной памяти, кусками. Труд
этот был бескорыстен. Что я мог бы получить за четыре печатных листа в издательстве «Всемирной литературы»?.. Ну, скажем, четыре тысячи керенками.
Но за такую сумму нельзя было достать даже фунта
хлеба. Зато скажу с благодарностью, что писать эту
статью – «Дюма, его жизнь и творчество» – было для
меня в те дни… и теплой радостью, и душевной укрепой.
Удивительное явление: Дюма и до сих пор считается у положительных людей и у серьезных литераторов
легкомысленным, бульварным писателем, о котором
можно говорить лишь с немного пренебрежительной,
немного снисходительной улыбкой, а между тем его
романы, несмотря на почти столетний возраст, живут,
вопреки законам времени и забвения, с прежней неувядаемой силой и с прежним добрым очарованием,
как сказки Андерсена, как «Хижина дяди Тома», и еще
многим, многим дадут в будущем тихие и светлые минуты. Про творения Дюма можно сказать то же самое,
что сказано у Соломона о вине: «Дайте вино огорченному жизнью. Пусть он выпьет и на время забудет го-
169
Александр КУПРИН
ре свое». Вот что писал к Дюма после получки от него
«Трех мушкетеров» Генрих Гейне, тогда уже больной
и страждущий:
«Милый Дюма, как я благодарен Вам за Вашу
прекрасную книгу! Мы читаем ее с наслаждением. Иногда я не могу утерпеть и восклицаю
громко: «Какая прелесть этот Дюма!» И Мушка
1
прибавляет со слезами на глазах: «Дюма очарователен». И попугай говорит из клетки: «Да здравствует Дюма!» В одном из своих последних романов Джек Лондон восклицает по поводу своего
героя, измученного тяжелой душевной драмой:
«Какое великое счастье, что для людей, близких
к отчаянию, существует утешительный Дюма».
У нас, в прежней либеральной России, ходить
в цирк и читать Дюма считалось явными признаками
отсталости, несознательности, безыдейности. Однако
я знавал немало людей «с убеждениями», которые для
виду держали на полках Маркса, Чернышевского
и Михайловского, а в укромном уголке хранили потихоньку полное собрание Дюма в сафьяновых переплетах. Леонид Андреев, человек высокого таланта и глубоких страданий, не раз говорил, что Дюма – самый
1
Матильда – последняя подруга Гейне. Когда поэт умер и опечаленные друзья говорили ей о том, какого великого художника
лишился мир, она сказала: «Оставьте. Умер мой Анри». (Прим.
А. И. Куприна.)
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]